Проклятый город (ЛП), стр. 47

Охотники не сдвинулись со своих темных постов у воды. Четверо мужчин стоят совершенно неподвижно, заложив руки за спину.

— Дикон! — кричу я, плывя к краю пруда.

Чем ближе подплываю, тем сильнее воздух пропитывается запахом железа. Я принюхиваюсь, словно ищейка, двигаясь к покрытому мхом берегу, где растет камыш и склоняются гроздья светящихся цветов.

Запах становится сильнее. И тишина. Ни одного бьющегося сердца.

Я в ужасе поднимаю взгляд. Теперь, с такого расстояния, я вижу. У всех четверых охотников Цитадели зияют раны чуть левее центра груди. Пробиты насквозь, словно дыроколом. А двое еще и лишились половины одежды.

— Никогда не думал, что услышу, как ты зовешь меня таким голосом.

Дикон выходит из-за дерева, застегивая штаны. На нем темно-синяя полевая форма охотника Цитадели. Рукава коротковаты, ноги босые, но в остальном — ни один мокрый волосок не выбился из привычного образа Дикона. Даже залитые кровью руки вполне в его стиле.

— Хотя, пожалуй, представлял. Только ты была погорячее. И поэнтузиастичнее…

Я хватаюсь за край лагуны.

Он жив.

А я… переживала за него.

От потрясения я теряю дар речи.

Он вопросительно приподнимает бровь.

— Вивьен?

Но голос не находится. Я ошеломлена. Я испытываю облегчение оттого, что этот девиант, которого я хотела… которого жаждала убить, не просто жив, но еще и сам убивает? Охотников?

— Эй.

В его голосе больше нет насмешки.

— Прекрати.

И все же мне даже не хочется набрасываться на него за содеянное. Я знаю, зачем он это сделал. Эти охотники Цитадели, возможно, и не тронули бы его, узнав о сделке со Старейшинами, но… Они бы тронули меня. Убили бы меня.

И тут ужас бьет под дых: я понимаю, что их смерти на моей совести. Если бы я не потратила драгоценное время в лагуне, глазея на обнаженное тело брата моего парня — его жуткие шрамы, мокрые волосы, разбросанные по коже татуировки, — я бы не упустила момент, пока кусочек крыла Донмир скрывал мой шрам. Я могла доказать, что не эон. Это сделала я.

Дикон крадучись подходит к краю пруда и приседает, поддевает пальцем мой подбородок и поднимает лицо, заставляя встретиться с ним взглядом. Под злостью в его глазах скользит искренняя тревога.

— Какого черта они с тобой сделали?

— Я в порядке, — медленно отвечаю я, отстраняясь от его руки.

В голове складываются очень странные кусочки. Если бы я до сих пор не сидела в этом чудном пруду, наверное, паники было бы гораздо больше. Возможно, вся эта вода — жидкий валиум.

— Кажется, я просто в шоке.

Дикон шумно и долго выдыхает.

— Ну вот потом и будешь в шоке. Нам нужно двигаться, пока твой приятель Лэндон не понял, что его люди так и не привели тебя в Цитадель, и не прислал подкрепление.

Дикон протягивает руку, чтобы помочь мне выбраться, а я хмурюсь. Мы оба прекрасно знаем, насколько я голая.

— Сначала одежду. И отвернись.

Он не спорит. Просто бросает на мокрую болотистую землю темные охотничьи штаны и такую же куртку, а затем демонстративно поворачивается ко мне спиной. Я быстро выбираюсь из лагуны и только тогда вспоминаю, что сейчас еще даже не рассвело и на дворе середина зимы. Меня мгновенно начинает трясти, и я тихо ругаюсь сквозь стучащие зубы. Одежда мне велика и без трусов и обуви ощущается не самым приятным образом, но выбирать не приходится.

— Вот еще, — добавляет Дикон, когда я уже одета.

На его огромной ладони лежат оба моих серебряных кинжала, тихо шипящие на коже.

— Были у лейтенанта Придурка вон там.

Дикон кивает на одного из подчиненных Лэндона, прислоненного к чему-то слева.

— Вместе с нашими телефонами. Бессердечный тип, если спросишь меня.

Он едва сдерживает ухмылку.

— Ты отвратителен.

Дикон облегченно вздыхает.

— А вот и она.

Не говоря больше ни слова, мы направляемся к деревьям. Он прав: Лэндон и Цитадель бросятся за нами, как только поймут, что мы сбежали от русалок. И все обернулось хуже, чем я могла представить. Намного хуже. Теперь они знают, что были правы. Что Верховный Тан вселил в меня сирабракс.

— Как ты от них выбралась? — спрашивает он, пока мы бежим, а ветви проносятся мимо. — Я спустился до самого дна, но…

Я не вижу его лица, однако по голосу понимаю: то, что он там нашел, было довольно неприятным.

— К тому времени, как я пригрозил последнему охотнику, ты уже вынырнула и хватала ртом воздух.

— Мер просто… отпустили меня.

— Почему?

Я не рассказываю ему ни о принесенном в жертву соловье, ни о том, что русалки, похоже, пленницы Старейшин, привязанные ко дну лагуны, как он и намекал, когда мы впервые вошли в лес. Не рассказываю и о нужде, которую увидела в глазах русалки, когда та сказала мне: «Лента освещает чердак…»

— Что-то связанное с тем световым шоу, которое устроила моя спина.

Дикон кивает, словно и сам подумал о том же.

Мы петляем между деревьями, мои мокрые волосы смерзаются, зубы стучат. Я не чувствую пальцев ног.

— Твоя таинственная кровавая сделка со Старейшинами, о которой ты отказываешься мне рассказывать, теперь отменяется, раз ты убил четверых их людей?

Мы перепрыгиваем через бревно, и какие-то пушистые зверьки бросаются из-под него в снег.

— Они не узнают, что это был я, — невозмутимо отвечает он. — Души не забирал… убил их твоими клинками…

— Ты подставил меня за убийство?

— Прости, ты же сказала, что у тебя есть план. Помнишь? Помнишь: «У меня есть план, Дикон»?

— Ладно. Хорошо.

Я даже злиться не могу. Я понимаю, почему он повесил эти смерти на меня. Он хочет войны не больше, чем апокалипсиса. А я и без того уже беглянка.

Реальность врезается в меня словно фура.

— Я не могу остаться в Харкере.

Дикон замедляется, и я тоже. В кустах сбоку что-то рычит, и он отводит меня подальше, к более густой роще искривленных деревьев.

— Тебе не понравится то, что я сейчас скажу.

— Мне никогда не нравится то, что ты говоришь.

Но лицо у него серьезное. Дикон без шуток и с настроением «поиграешься — узнаешь». Одна из моих наименее любимых его версий.

— Что за лицо?

Я не представляю, как все может стать еще хуже, но обычно именно такие мысли приходят людям прямо перед тем, как все становится бесконечно хуже, так что…

Дикон смотрит на меня так, будто собирается сообщить, что самолет падает.

— Тебе нужно переехать в «Лихорадочный сон».

— Переехать? В твой клуб?

Значит, я была права…

— Вы все там живете.

— Ага. Теперь и ты тоже.

— Ни за что.

Я собираюсь бежать дальше, но ладонь Дикона обхватывает мое запястье и дергает назад. Его кожа горячая на моей замерзшей, и от контраста меня пробирает дрожь.

— Я серьезно, — говорит он низко, почти рыча.

Ненавижу, когда он так разговаривает.

Я вырываю руку.

— Друзья меня защитят.

Челюсть Дикона каменеет.

— Дело не в количестве людей. «Лихорадочный сон» — нейтральная территория между Выводком, смертными и Старейшинами. Ты сама поняла это в первую ночь нашей встречи. На моей территории кровь не проливается, если я этого не позволяю. Те, кто остается со мной… мои. А тех, кто принадлежит мне, никто не трогает.

— У меня нет ни малейшего желания принадлежать тебе.

Дикон делает такое лицо, будто говорит: Ну конечно.

— Я могу вырубить тебя и запереть у себя в подвале, как пытался несколько месяцев назад. Привязать к батарее. Кормить крекерами, когда начнешь особенно громко ныть.

От этой картинки сердце почему-то ускоряется. Что со мной не так?

— Только попробуй. Я с удовольствием снова тебя пырну.

Твердая линия его губ не дрогнула.

— Они будут здесь с минуты на минуту. Ты и сама знаешь, что другого разумного варианта нет.

В голове ревут предупреждающие сирены, пока я обдумываю его слова. Это лучше, чем всю оставшуюся жизнь бегать. Куда бы я ни отправилась, Выводок или Старейшины смогут меня найти. А когда вдалеке трещат ветки, становится ясно: времени почти не осталось.