Проклятый город (ЛП), стр. 42

Я тянусь к бутылке в его руке.

— Пьешь еще?

Но Лэндон убирает водку подальше.

— Это стыдно. Только не осуждай меня, ладно?

Я хмурюсь.

Хочется сказать, что, скорее всего, я все-таки буду его осуждать, потому что я осуждающая стерва в плохом настроении и вообще-то притащилась на эту вечеринку именно для того, чтобы выпить в одиночестве, большое спасибо. Зачем он вообще пытается со мной сблизиться?

Но потом я думаю о Софии. И о том, что, если Лэндону она действительно нравится, это его попытка заслужить расположение ее страшной лучшей подруги-сторожевого пса. А после сегодняшнего вечера… после того растерянного выражения на лице Софии, когда Пенни сказала ей, что она порядочная. Если этот парень делает ее счастливой, уж я точно не стану им мешать.

— Никакого осуждения.

Лэндон смотрит за заснеженный задний двор, на башню Мортимера, возвышающуюся над Старым кампусом.

— Я встречаю рассвет на сторожевой башне. В той маленькой башенке слева от архивов. Раньше ходил туда, если проваливал экзамен или мне хорошенько наваливали на боевой подготовке. И сейчас, уже преподавателем, иногда туда хожу.

Его взгляд смягчается от какого-то воспоминания.

— Самая высокая точка Харкера. Спокойнее места не найти.

— Не хочу разрушать твои ностальгические фантазии, но планетарий — самая высокая точка кампуса.

Вот бы Питер сейчас меня видел.

Но Лэндон качает головой.

— Распространенное заблуждение. Сторожевой башни нет ни на одной карте. До того как построили «Виндзор», Харкер был спрятан в лимантрийском монастыре, стоявшем на этом же месте.

В голове тут же возникает картинка: Дикон и король Артур играют в нарды с хорошенькими молодыми монашками.

— В те времена врагам было куда проще сюда добраться. Магию врат еще не использовали, чтобы скрывать школу. Охотников Цитадели не было.

Он гордо указывает на себя.

— Ради безопасности на сторожевой башне круглосуточно дежурили. Теперь у нас камеры наблюдения, больше людей и «Виндзор», который защищает кампус. Башня больше не нужна. Сейчас там просто склад…

Но я уже не слушаю. Сердце ускоряется. Кровь, бегущая по венам, становится ледяной. Ее нет ни на одной карте. В кампусе есть место, которое мы не проверили. Место, о котором не знал даже Питер.

— Мне нужно идти, — говорю я Лэндону, не придумав даже самой паршивой отговорки.

Но стоит подняться, как голые деревья и неиспользуемый гриль на задней террасе начинают плыть и изгибаться.

— Черт, — ругаюсь я, упираясь пальцами ног в подошвы сапог, чтобы удержаться в реальности.

Дело не только в водке.

Он был здесь. В кампусе. В сторожевой башне.

Неуверенность ползет по венам, словно жуки.

«А что насчет нее?» — снова и снова звучит в голове.

«Он даже не попытался вернуться к тебе».

«Ты ему больше не нужна».

По спине разливается боль. Может, ты для него никто. Никто ни для кого, кроме как убийца. Иди и займись тем, что умеешь лучше всего. Кровожадная. Яростная. Снова голодная. Я так давно никого не убивала.

Голос Лэндона доносится словно издалека: он спрашивает, все ли со мной в порядке. Но я уже несусь обратно сквозь вечеринку и вылетаю через парадную дверь.

Со мной все будет хорошо, говорю я себе.

Более чем хорошо, когда я найду Рида.

Глава 20

Питер будет в ярости.

Лэндон был прав: сторожевая башня возвышается даже над планетарием, а подъем по винтовой лестнице к самой вершине иначе как смертельно опасным не назовешь. Особенно в этих сапогах. И тем более, когда у меня и без того все кружится перед глазами. К тому времени, как я добираюсь до верха, квадрицепсы и сердце пульсируют в одном ритме. Я едва не падаю прямо на покрытый пылью пол, но вместо этого приваливаюсь к стене и вдыхаю паутину.

Зато вид потрясающий. За ящиками и мешками из мешковины, покрытые плесенью, круглое окно вдвое выше меня выходит на весь кампус. Ряды поросших мхом профессорских коттеджей и исторических зданий из красного кирпича. Горы, окружающие Харкер со всех сторон, укрыты снежными шапками, жемчужно-белыми в лунном свете. Стекло наполовину разбито, поэтому в комнате холодно как в морозильнике, а за огромным окном раскинулось мерцающее ночное небо — зрелище одновременно смертельно опасное и завораживающее.

Я думаю о планетарии всего в нескольких шагах отсюда. О нашем ненастоящем свидании. О близости, которую мы разделили. Сердце так болезненно сжимается от тоски по Риду, что у меня кружится голова.

— Рид! — зову я, отдышавшись.

Тишина. Только мыши шуршат где-то поблизости.

— Рид, это Вив!

Ладони подрагивают от адреналина, зрение затуманено чем-то, что ощущается чужим.

Иди домой, котенок.

Мне требуется несколько секунд, чтобы понять: это голос отца. Сознание еще достаточно ясное, чтобы списать его на алкоголь. Чтобы понимать: я слышу то, чего здесь нет. Но легче от этого не становится — я все равно застываю как мертвая.

— Папа?

Тебе нужно охотиться, — говорит он мне. — Пока тебе не стало хуже.

Урок усвоен: больше никакого смешивания алкоголя и сирабракса. Я игнорирую пот, выступающий на лбу. Раскаленное добела напряжение, штопором вкручивающееся в живот.

— Рид! — кричу я.

Еще два раза, приседая и заглядывая в каждый ящик и коробку.

— Рид!

Голос срывается. Колени дрожат.

Меня никто не слышит.

Никто не слышит, потому что здесь никого нет.

София и Пенни были правы во всем. Дикон тоже. Рид меня не хочет. Он оставил меня позади. Да и почему он должен был поступить иначе? Я слабая, я умираю, я теряю рассудок.

Я совсем одна.

— Блядь!

Я изо всех сил пинаю пустой ящик и, тяжело дыша, смотрю, как он летит в стену и с грохотом разваливается на куски. Пульс гремит в венах. В воздух взмывает пыль. Грызуны разбегаются.

И тут раздается звук.

Шум со стороны лестницы.

Я резко оборачиваюсь, мысли путаются, сердце подскакивает к горлу.

— Кто там?

Шаги приближаются. По телу проходит покалывание. Спина — девиант. Девиант, которого я знаю.

Убей его. Пролей его кровь.

Светлые волосы. Цвет молочного лунного света. Тлеющие глаза мягкого зимнего голубого оттенка. Вишня, гвоздика и сигареты. Мне требуется секунда, чтобы выдавить слово:

— Дикон?

Резкие черты его лица очерчены полосами лунного света, льющегося из огромного окна у меня за спиной. Несколько мгновений он просто изучает меня. Настороженно. С любопытством. Словно пытается понять, что изменилось. Неужели видит, что я в хлам?

— Что ты здесь делаешь, Вивьен?

— Я?

Меня все еще потряхивает, я совершенно потеряна, а зрение окрашивает его гладкую кожу в голодный красный.

— А ты что здесь делаешь?

Он пожимает плечами, словно мне уже пора понять, что он приходит в Харкер и уходит отсюда когда захочет.

— Я же говорил. Иногда у меня есть дела в вашей Цитадели. Уже собирался уходить, когда увидел, как ты, пошатываясь, полезла по лестнице. Любопытство сгубило кошку.

Не понимаю, кого именно он имеет в виду — меня или себя.

— Какие у тебя дела со Старейшинами?

Не успеваю договорить, как в голове складывается догадка — одновременно отвратительная и удовлетворяющая.

— Это была твоя кровь.

Я скрещиваю руки на груди и стараюсь не раскачиваться в сапогах до колен.

— Поэтому у тебя особая монета и собственные врата в лес… Поэтому ты можешь обходить защиту. Они сами тебя пропускают, потому что ты отдаешь им свою кровь. Зачем?

— Ты в хлам.

— Поэтому охотники никогда не накрывают «Лихорадочный сон»? Ты отдаешь им часть себя в обмен на безопасность своего дома?

— Алкоголь не слишком полезен при твоем проклятии.

— Что им дает твоя кровь?

Его взгляд задерживается на моих прозрачных колготках и сапогах на каблуке.

— Лучше спроси, зачем ты вообще полезла сюда в таком наряде.