Баллада о рыцаре маниакально-депрессивного образа. Рождение психоза, стр. 6
– Пока все в порядке? – спрашиваю я.
– Да, продолжай, – она наклонила голову набок, так иногда делает мой психиатр. Интересно…
Некоторые блокнотные листы утеряны безвозвратно…
Я внимательно изучаю ее лицо, на мгновение оно становится тем, что мелькает в моем воображении…
– Тебе нравится эта фантазия? – спрашивает Таня.
– Да, там все очень красиво.
Я наливаю себе еще вина. Подливаю ей.
Некоторые блокнотные листы утеряны безвозвратно…
– Понятно отчего. Социум, его осуждение, насмешливость, отторжение, необходимость защищаться… Если бы мы с тобой… это же такое табу, пиздец просто! Меня это все тревожит, раздражает… Это все теневая сторона, открываешь свою теневую сторону, будоражишь тем самым чужую. Человек боится за свою тень, стыдится сам и стыдит других, нападает, чтобы защититься. Ничего нового. Это такое лицемерие, просто тошнит.
У всех же есть мысли, которые принято скрывать за маской благопристойности. Но это смешно, примерно об этом говорил еще Кант, а они так и ходят в своих архаических масках и так и не снимут их еще века. Ну, может, только немногие… а большинство… большинство так и будет ханжествовать год за годом. Меня злит и пугает эта невежественная толпа.
В общем, я устал от этих злобных манекенов. Это такая нелепость, такое тупоумие – утверждать, что у тебя нет теневой стороны… Вот если мы с тобой, к примеру… [а какой сейчас год?] и заявим об этом в открытую, то что тогда будет? Нас же, фигурально выражаясь, камнями закидают. А еще не так давно могли бы и в действительности закидать камнями. А ведь кому какое дело до того, что делают два взрослых человека, никому не причиняя вреда? Разумно ведь звучит? Но – нет, не для толпы с зудящей тенью.
– Почему тебя волнует мнение толпы? – она снова наклонила голову.
– Да как почему? Толпа ведь линчует, а не человек. Дух толпы линчует! Это же так природа устроила: когда стая против тебя – насторожись. Тут тревога в принципе даже небезосновательна. Это естественно для человека – опасаться толпы, избегать ее излишнего неодобрения. Разве нет? И вообще, я плохо переношу оскорбления. Когда у тебя биполярное расстройство, все обостряется. Ты можешь даже из-за плохой погоды прийти в бешенство, а уж такие вещи… Оскорблений, мне кажется, никто не любит, – нервно засмеялся я.
– А тебе обязательно обнажать теневую сторону? Ведь есть здоровые границы. Откуда у тебя потребность их разрушить?
– Это устаревшие границы. Мысль страшна, пока не высказана, образ – пока скрыт от сознания. Мне кажется безумием, что люди так тщательно скрывают свои лица. Но это, конечно, личное дело каждого… Другое дело, когда тебе плюют в лицо, как только ты сбрасываешь свою маску. И, разумеется, у меня нет иллюзий насчет человека толпы, я не стремлюсь его изменить, заставить очнуться. Вот только тревога – она же, как я уже сказал, небезосновательна.
Таня медленно кивает…
– Ты бы действительно хотел… Некоторые блокнотные листы утеряны безвозвратно…
Она стала вглядываться в меня, а я отвел взгляд. Напряженно хмурил брови…
Некоторые блокнотные листы утеряны безвозвратно…
Литературное собирательство. Литературное земледелие. Литературное скотоводство. Литературное скотоложство. Литературное скотство. Оссианское литературное скотство.
– Сколько страниц я выбросил в нужник в приступе отвращения к художественности? Дрожащими от ненависти к себе руками!
– Сорок пять страниц, сэр! Похоже, эта станет сорок шестой, сэр!
– Солдат! Пойми, им не хватает искренности, они были предельно эстетичны! Хоть мне их теперь и жаль…
– Я понимаю, сэр!
– Ты не винишь меня?
– Никак нет!
На этот раз он забыл добавить «сэр». Но я добавлю за него:
– Никак нет, сэр!
А все-таки от литературщины никуда не деться, пока в голове роятся эти голоса-пчёлы.
Нейролептики, да будет тебе известно, прекрасно избавляют от привычки говорить красиво. Тут я по опыту тебе скажу, Санчо, ведь я как-то раз пытался написать книгу под сероквелем, и ты сам прекрасно помнишь, что из этого вышло. Да, вот именно. Ничего из этого не вышло. Потому что вместе с красотой, как ни странно, ушла и искренность.
Этот человек пытался втянуть меня в спор о театре, вот я и сказал, что не считаю Шекспира великим драматургом. Человек снисходительно улыбнулся, и тогда я, сдержав раздражение, скучающим тоном добавил, что просто разделяю мнение Простого, высказанное им в «О Шекспире и о драме». И когда человек в недоумении споткнулся мыслью, я почувствовал удовлетворение.
Но:
– у меня не было мнения насчет Шекспира;
– у меня до сих пор нет мнения насчет Шекспира.
Простой был уверен, что Шекспир ему что-то должен. Он также был уверен, что драма ему что-то должна. А ты, читатель, что думаешь? У тебя тоже кто-то в должниках ходит?
У меня – да.
Не забываем про косноязычие. Повторяем одни и те же фразы. До тошноты.
Оголяя закулисье писательского сознания, я постараюсь сделать из текста густое и клейкое варево.
Интересно, интересно, а можно превратить книгу в сплошной разговор с читателем?
«Книга – это и есть разговор с читателем», – говорит Антон Чехов.
А я ему и отвечаю: «Это все брехня, мистер. Можно сюда что угодно запихнуть. Например, книга – это и есть разговор со своей душой. Так что прекращайте, пожалуйста.
И еще. Если уж из тебя так и лезут пафосные речи, так будь добр, делай это хотя бы с лукавой улыбкой».
Где-то далеко в ночи мелкой россыпью зазвенели шпоры.
Разумеется, это говорит не сам Антон Чехов, а его злой двойник, вылезающий из моего подсознания. Не полностью, видна только голова над черной гладью воды. И еще плечи в пуховике… «А какого цвета пуховик?» Откуда я знаю…
Я не могу вспомнить, как он там вообще оказался. Да еще и в белом пуховике.
Или это вообще был Антонен Арто? Вы не разглядели, нет?
Да нет. Это я, конечно, так. Просто. Просто хотел немного взбодрить читателя. Я же не ради красного словца сказал в самом начале: «Здесь ты можешь увидеть, как рождаются герои». Вот спроси меня. Что? Да вот это самое, о Тане и Грише. А? Для чего я выдумал историю с Таней, когда у меня и сестры-то нет? Да и когда я не Гриша ни разу и вовсе… Да я и не то чтобы выдумал специально. Понимаешь, в один из дней мне послышался стук в дверь вагончика, но, когда я открыл, на крыльце никого не было. «А кто бы это мог быть, если бы там все-таки кто-нибудь был?» – подумал я. Вот тут я и ухватил всю историю с Таней. А потом сел за стол и записал ее, пока не прошло настроение. Мне давно было интересно рассмотреть для себя одно из самых строгих табу. К тому же нарушение тех или иных табу – неотъемлемая часть нашей внутренней жизни, кто бы что ни говорил. А еще мне захотелось отпугнуть воинствующих ханжей. Кыш! Кыш!
Всё, автора мы очистили от скверны, теперь идем дальше.
– В нашем литературном журнале то… в нашем литературном журнале се… А тут… Есть литература такая… есть литература этакая… Но у вас, молодой человек!.. Это же просто…
– Знаю, знаю… для вас это уже давно непросто. Может быть, раньше и было просто. Но возраст, возраст! Все-таки узость мышления с возрастом… И еще. Вы забываете, папаша, что я могу оскорблять вас направо и налево, ведь вы всего лишь злой двойник, вылезший из моего подсознания.
– Иногда мне кажется, что злые двойники из подсознания на самом деле не злые, а сравнительно добрые.