Баллада о рыцаре маниакально-депрессивного образа. Рождение психоза, стр. 12
– Я бы не отказался, чтобы нас подвезли на такси, сеньор.
– Ах ты!..
– Ты спрашиваешь, Санчо, кто такой современный литератор? Пассажир ли он или же странствующий рыцарь? А может быть, он машинист электропоезда?
– Я не спрашиваю.
– Отвечу тебе, Санчо. Современный литератор видится мне все-таки скорее пассажиром. Нет, он, конечно, пытается время от времени выбить машиниста из кабины и занять его место. Иногда даже с благими намерениями. Вот только довольно быстро выясняется, что управлять поездом он не умеет. И тут вновь появляется таинственный призрак машиниста.
– Сеньор, но это все же удобнее, чем ездить верхом.
– Удобнее, Санчо! В этом и есть вся подлость ситуации. Я уже весь зад себе натер, покачиваясь в седле! Где там твое проклятое такси?
– У нас на такси нет ни единого… а какая у них тут валюта?
Пассажиры религиозно-философского вагона чаще других приватизируют истину.
Ацтеки тоже были уверены в своем видении мироустройства.
Итак, я говорю, если Бог есть и он добр, то ты, разумеется, на его стороне. А если Бог есть и он не добр, если он такой, каким его видели ацтеки? Тогда ты на его стороне?
Он полагает, что это простой вопрос. Ему что, лень напрягать мозги и трепать себе нервы? А если еще глубоко, до костей, прочувствовать гипотетическую ситуацию, когда праведник – вещь неприемлемая в том мире. И притом ты как бы праведник. Что тогда тебе делать?
Нам всем нужно успокоиться. Выйти на воздух. Поздно ночью.
Это розовое свечение в окнах скрашивает пасмурные петербургские вечера. И кажется, что вокруг сплошь публичные дома да притоны. Но я никогда не был в публичном доме.
Слово «бордель» тоже ласкает слух.
Кто там схватил брошенную мной ручку? Я очнулся… и… кажется, чувствую себя неловко…
Я притворился спящим, но я подслушивал их разговор…
– Признаться, что ты трус, – смело. Признаться, что ты глупец, – умно. Признаться, что считаешь себя достойным Нобелевской премии, – глупо.
– Почему глупо, сынок?
– Ну, дядя, за нескромность у нас ругают очень. Могут быть даже насмешки и другие виды вербальной агрессии. Могут притом еще и самой премии не дать. Особенно если потребуешь.
– Правильно, сынок. Когда вырастешь, всегда будь скромным, как Достоевский.
– Но разве он действительно был скромным?
– Ты опять за свое?! Сучий отрок! Противоестественный сын!
Эвфемизмы – отстой.
– Санчо, в последний раз тебя предупреждаю: мне осточертело перед тобой оправдываться!
– И что с того, сеньор? Мне тоже много чего осточертело. Например, что вы так часто выставляете себя идиотом. А заодно и меня. Но я не ропщу, а ведь я даже не рыцарь.
– Твоя правда, Санчо. Хорошо ты меня пристыдил.
И тут, пристыженный своим оруженосцем, он впервые в жизни повесил голову.
Тот, кто считает, что существуют некие обязательные к прочтению книги, прочел не все обязательные к прочтению книги.
Тот, кто считает, что существуют некие обязательные к прочтению книги, плохо считает.
Тот, кто считает, что существуют некие обязательные к прочтению книги, – не замечает своего самолюбования.
Вагон метро. Он смотрит на плакат «Давайте говорить как петербуржцы». Секундная стрелка на его наручных часах жестока, она не знает пощады… и вот проходят минуты – целые минуты! – ускользающие, но бесконечные… прочувствованные, бурлящие нарастающим напряжением в груди, в животе и особенно в солнечном сплетении… а он все не может отвести взгляд. И вот декорации рушатся, и мы слышим: «Себя не помнящие снобы! Сдурели вы вконец и не на шутку!» – а по потолку бежит гигантский черный паук, которого мы видим исключительно боковым зрением. Но насколько отчетливо!
Сколько же ночей он не спал?!
И грянул гром.
И вспышка молнии озарила тьму.
И дрожь пошла по телу.
Он понял все.
О, несчастные идиоты! Слепцы! Антропоморфные крокодилы! В одно и то же время.
Мы сказали об «обязательных» к прочтению книгах, но недостаточно было сказано. Нет никаких обязательных к прочтению книг, к одному и тому же каждый придет своим путем, а чужим – никогда.
Самое главное в жизни мы вначале просто осознаём, внезапно и целостно, а уже потом появляются необходимые слова и находятся книги.
Так ли хорошо греют старые сырые дрова?
Великих писателей создает наивный читатель. Но как приятно иной раз быть наивным читателем!
Очнулся. С последней записи прошло несколько дней. Несколько дней я пытаюсь изгнать из головы суетливые голоса, среди которых с трудом различаю свой.
Смотрю на солнце на набережной. Дюжина злобных бесов внутри. Смотрю на солнце. Полдень. В глазах стоят слезы. В этот солнечный день я вынужден убеждать себя, что утопиться в Неве – по многим причинам глупо.
Ночью. Череп, нарисованный восковыми мелками на обоях, вылезал из стены, прогуливался возле кровати. Каждый предмет в комнате жил сам по себе: книги уплывали за шкаф, мой рюкзак превращался в черного недовольного кота, кровать сползала вниз по направлению к окну, шторы плясали и истерично меняли узор. Под кроватью копошился опоссум. Иногда он возникал у моего лица, щекотал мне усами щеки, а затем царапался…
Раньше было интересно понаблюдать, теперь утомительно. Мне бы поспать хоть одну ночь.
Позавчера ночью вернулись и слуховые галлюцинации. «Вилли, Вилли! Что стало с Вилли?..» Фу, не хочу об этом вспоминать, я не за тем доставал из рюкзака блокнот.
Я не могу ехать в метро сидя – у меня боли в кишечнике.
Я не могу ехать в метро стоя – у меня темнеет в глазах.
Я покрываюсь потом, и звон в ушах не проходит.
Ни дня без звона в ушах.
Я не могу ехать в метро стоя, но все-таки приходится.
Когда я только учился распознавать скрытые причины своих поступков, передо мной, по обыкновению, возникало несколько вариантов, и я почти всегда выбирал тот, который выставлял меня в худшем свете. С одной стороны, я получал в наказание чувство вины, но с другой – я получал в награду прекрасный повод для самолюбования: «Ах, как умен, как умен! сумел обличить в себе низость!» С годами это вошло в привычку. Сколько же клеветы я, неотомщенный, принял на свою грудь?!
Вернемся к нашим гипотетическим рядовым пассажирам. Почему рядовой пассажир отрицает, что общество крайне враждебно настроено к любым проявлениям себя? Почему зачастую он даже не понимает, о чем идет речь?
Рядовой пассажир настолько затравлен такими же рядовыми пассажирами, что принимает примитивные поведенческие паттерны, навязанные ему враждебным обществом, за истинные проявления себя. В этом смысле у рядового пассажира, разумеется, не возникает трудностей с проявлениями такого «себя».
Отношение к человеку: интерес → страх → ненависть → презрение → равнодушие → равнодушие с примесью сочувствия → сочувствие.
Я беспорядочно скачу между этими станциями. Но важно прочувствовать и понять каждую, иначе рискуешь так и остаться улепетывающим безбилетником.
Пытаться мыслить, не порывая с обществом, сложнее, чем пытаться мыслить в отшельничестве. Чтобы хорошенько это себе уяснить, следует хотя бы год-полтора не выходить из дома.