Пустая ловушка, стр. 44

Глава 3

С какого-то момента мысли и воспоминания потеряли связность. Только палящее солнце да периодически возникающая перед глазами машина, раздавленная в лепешку, словно чьим-то гигантским кулаком. А еще противное кашеобразное месиво в диске от колеса, которое он усердно пытался глотать. Огромные птицы, терпеливо ждущие, когда настанет их черед. Он снова метался в бреду и сквозь смутную пелену слышал собственные хрипы и крики. Потом был дождь, и была боль, и лихорадочный жар, и какие-то причудливые видения. Ему являлся Хэрри, аккуратно ступавший по камням, и под руку с ним Сильвия — оба они улыбались, а на плечах у них сидели черные грифы.

Потом что-то несло его, лежащего лицом вниз, раскачивая из стороны в сторону, — что-то с бурой лохматой гривой и маленькими копытцами. А потом была темнота, воздух, пропитанный дымом, и чьи-то крепкие жилистые руки, спустившие его, кричащего от боли, вниз.

В сознании все смешалось и перепуталось. Ллойд не воспринимал событий, ни связи между ними, ни их смысла, — только яркие обрывки, словно вспышки в мозгу, а за ними долгие промежутки черноты и полного мрака. Ему казалось, будто над ним, или даже скорее внутри его, пронесся ураган, опустошивший его дотла и умчавшийся далеко-далеко.

Повернув голову, он увидел дверной проем, через который лился солнечный свет. Он лежал на глиняном полу на чем-то мягком и шуршащем. Ему хотелось смотреть в дверной проем еще и еще, разглядывая краешек неба и возделанный горный склон. Иногда он видел людей, работающих на этом странном ступенчатом поле.

Время шло, солнце постепенно перемещалось по глиняному полу, хотя до Ллойда так и не добралось, так как село за горой. Оно не дотянуло совсем немного — Ллойду достаточно было протянуть руку, чтобы коснуться его лучей.

Но на это у Ллойда не было сил — тяжелые руки словно налились свинцом. Он то и дело разглядывал их — бледные, дрожащие, иссохшие. На правой ладони он обнаружил глубокую рану, левое запястье распухло и онемело, зато пальцы работали.

Время от времени он ощупывал свое лицо. Нижняя челюсть вообще не двигалась, кожу на ощупь было не узнать — твердая, задубелая, она словно принадлежала не ему. К тому же он сильно оброс. Нос на ощупь напоминал поникший бутон, а вся левая сторона лица будто отсутствовала. От зубов остались раздробленные пеньки, торчащие острыми краями.

Его хозяева — всего числом шестеро — ютились в двух крошечных комнатушках. Пищу готовили на жаровне. Старый, потертый фонарь зажигали лишь в исключительных случаях. Вместо дымохода дыра в соломенной крыше, поэтому при определенном ветре люди задыхались и кашляли. Ллойду казалось, прошло много времени, прежде чем он научился отличать их друг от друга и выделять их голоса из общего разговора. Долго ему попросту не хватало на это сил, но жизнь постепенно возвращалась к нему, мозг оживал, теперь он вслушивался в имена, ловил слова и отдельные фразы, пытался понять, кто кому кем приходится. Среди них было трое детей, мальчишки: Пепе — лет двенадцати, Армандито — лет восьми и Фелипе — лет шести. Веселые, жизнерадостные ребятишки, все как один широкоскулые и смуглые. Побуждаемые любопытством, они часто прибегали посмотреть на Ллойда и подолгу, не мигая, затаив трепет, стояли возле него.

Главой семейства был Армандо — крепкий, широкоплечий, смуглый мужчина с суровым лицом и густыми волосами, уже тронутыми сединой. Его жена и мать детей Конча была лет на двадцать—тридцать младше мужа. Эта спокойная, неторопливая толстуха иногда кормила Ллойда с ложечки жидкими супами и какой-то размазней. Осторожно поддерживая за спину, она подносила к его губам глиняную чашку с холодной водой или энергичными, уверенными, женскими движениями обмывала ему тело.

Но по большей части с ним возилась девушка по имени Изабелла. Родные называли ее просто Белла или Беллита. На вид лет семнадцати-восемнадцати, сильная, крепкая, со смуглым широкоскулым лицом, в котором улавливалось родственное сходство с лицами мальчишек, с густыми черными бровями и толстой косой, в которую она заплетала свои гладкие, блестящие, как хвост вороной кобылы, волосы. Она ухаживала за Ллойдом днем, когда остальные уходили на работу; она приносила с собой тепло солнца, запахи поля и трудового пота; нежная и мягкая, она всегда что-то напевала или лопотала, словно мать над колыбелькой младенца. Ллойд догадался, что она приходится им родственницей — Кончу она называла «тиа», а Армандо — «тио». Изабелла учила грамоте мальчишек. Она заставляла их хором зубрить нудный урок или острой палочкой выцарапывать на сухой глиняной плитке буквы.

Часто у них бывали гости, тогда дом наполнялся смехом, разговорами, музыкой и песнями. Эти люди жили в нужде, труд их был тяжел, но жизнь была наполнена ритмом любви. К Конче часто приходили другие женщины. В принесенных с собой ступках они толкли зерно и так, скрестив ноги, просиживали на полу часами. Из полученной муки, в которую они добавляли воду, иногда с лимонным соком, они делали тесто и шлепали из него лепешки «тортильи». Это мерное шлепанье сливалось с сонным жужжанием жаркого полудня и с трескотней женских голосов.

Эти люди были очень чистоплотны. Часто Ллойд слышал, как где-то совсем рядом льется вода. Они пользовались грубым дешевым мылом. Иногда Изабелла появлялась с волосами, уложенными короной, а иногда просто с распущенными по плечам. Она склонялась над Ллойдом, обдавая его запахом солнца, свежести и грубого, пахучего мыла. Порой в дверь заглядывали козы, удивленно таращась на Ллойда с порога. Осторожные тощие куры тоже наведывались, и тогда Конча, подоткнув подол широкой юбки, гонялась за ними по дому.

Первое время у Ллойда просто не находилось сил подолгу концентрировать внимание на происходящем. Короткие приливы бодрости сменялись долгим сном. Говорить он даже не пытался и совсем не видел снов.

Однако интерес к окружающему рос, и Ллойд даже пытался сделать хоть что-нибудь сам. Теперь он мог немного приподниматься, дотягиваться до миски и сам есть. Изабелла наблюдала за ним, пока руки его не слабели, не в силах удержать еду. Его угнетало бессилие, и он, лежа, принялся разрабатывать мышцы рук и ног, плечи, спину и живот и чувствовал, как те медленно набирают силу. А еще он пытался воспроизвести несколько услышанных слов. Скованная челюсть по-прежнему не работала, звуки получались утробные, шипящие. И все же ему удалось сказать «грасиас» так, что его поняли. Ответом ему были улыбки на лицах, засиявших от гордости. Он вслушивался в их речь, но пока понимал только обрывки фраз.

Инициативу взяла на себя Изабелла. В один из дождливых дней она уселась, скрестив ноги, рядом с его тюфяком — серьезная, как никогда. Ткнув себе пальцем в голову, она произнесла строгим голосом, каким разговаривала на уроках с мальчишками, — «cabeza» — и подождала, когда он повторит. Потом, взвесив в руке тяжелую косу, сказала «pelo», немного подождала и прибавила: «Pelo negro». Потом она назвала руки, ноги, плечи, глаза, нос, рот, язык, зубы, шею, пальцы, колени, уши, живот и сердце, попутно указывая по очереди на все эти части тела. Сначала Ллойд не смог повторить все дословно, но со второго раза уже не ошибался. Лицо Изабеллы сияло — она была довольна учеником.

В один из дней, когда все ушли, Ллойд отважился выползти на улицу. Он сидел, прислонившись спиною к глиняной стене, впитывая в себя солнечное тепло, смотрел на скалы и на приютившиеся на склонах долины крытые соломой хижины. Это были даже не совсем хижины, а полупещеры, так как тыльной частью они врастали в скалистый склон. Он любовался сверкающим водопадом, искрящимся миллионами крошечных брызг, над которыми переливалась радуга. Он смотрел на синий простор неба и на собственные беспомощные ноги, разглядывал свое исхудавшее тело, некогда сильное и гибкое, и слезы бессилия текли по его щекам.

Вернувшись, удивленные хозяева помогли ему добраться до тюфяка. С Изабеллой они теперь занимались каждый день и постепенно перешли к понятиям абстрактным, которые было не так легко изображать. Озадаченно уткнувшись взглядом в стену, она вдруг порывисто вскакивала и жестами принималась объяснять значение очередного слова. Ллойд смотрел, слушал, но не понимал, ему казалось, он никогда не научится этому языку. Но все произошло неожиданно в один из вечеров. Его хозяева, сидя у порога, разговаривали, и он даже не пытался вникать в их речь, как вдруг, словно кто-то нажал у него внутри некую потайную кнопку, он с удивлением обнаружил, что ему понятно, о чем толкуют эти люди. Они говорили о каком-то Роберто и о том, что ему пора снова ехать в Таласкатан. Ллойд был поражен своим открытием. Даже не понимая многих отдельных слов, он уловил смысл всего, о чем они говорили. Он даже понимал то, чему его не учила Изабелла, — видимо, многое запало в память, когда он лежал без сознания.