Принцесса без лица. Том 1 (СИ), стр. 92

Мне оставалось сказать одно слово. И я не сказал. Вместо этого извинился, объяснил, что сегодня не смогу остаться, и проводил женщину до автомобиля. Она была удивлена, но отнеслась к отказу спокойно. Даже спросила, не случилось ли чего-нибудь неприятного.

Ничего неприятного не случилось. Кроме того, что я почему-то не мог поехать с ней, хотя хотел секса и прекрасно знал, что получил бы удовольствие.

В собственной машине я просидел довольно долго. Злился на себя, на обстоятельства и, что особенно нелепо, на Эгву. Именно на неё. Певица в тот вечер, вероятнее всего, занималась своей работой, не подозревала о происходящем и не имела к нему ни малейшего отношения. Однако мне почему-то хотелось обвинить её в том, что она лишила меня совершенно нормальной части личной жизни.

Теперь, вспоминая собственное раздражение, я мог предложить вполне разумное объяснение: я хотел Эгву, не мог получить желаемого и потому перестал находить прежнее удовлетворение в других женщинах. Но это объяснение не устраняло всей проблемы. Другие женщины продолжали вызывать сексуальное желание. Я замечал их красоту, мог оценить привлекательную фигуру, иногда ловил себя на совершенно определённых мыслях. Физиология работала безупречно.

И всё равно в тот вечер я отказался.

Возможно, потому, что дал Эгве слово. Нет. Я не давал слова. Я предложил условие будущих отношений. Она его не приняла, следовательно, никакого обязательства не возникло. Даже самый невнимательный юрист обнаружил бы разницу, а я совершенно точно не принадлежал к числу невнимательных.

Может быть, я рассчитываю произвести впечатление собственной верностью? Тоже нет. Эгва ничего о ней не знает. Рассказывать я не собираюсь. Предъявлять женщине счёт за добровольно принятое ограничение было бы не только некрасиво, но и бессмысленно: она никогда не просила меня принимать это ограничение.

Тогда что?

Я смотрел на фотографию, которая всё ещё лежала возле папки, и постепенно начал понимать, почему так раздражался в собственной машине. В тот вечер я очень хотел вернуться к прежней жизни. Она всегда полностью меня устраивала. Но потом появилась Эгва.

И теперь мне почему-то кажется, что, согласившись поехать с другой женщиной, я окончательно признаю отсутствие у нас с певицей каких-либо отношений. Причём не только нынешних, что было совершенно очевидно, но и будущих. Словно одна ночь может уничтожить возможность, которую Эгва даже не обещала предоставить.

Я помнил, что говорил ей о верности. Помнил, с какой уверенностью предлагал ради нее отказаться от других женщин. И теперь веду себя так, словно она согласилась.

Это совершенно неразумно. Я провёл ладонью по лицу, откинулся в кресле и рассмеялся.

Получалось, что второй принц империи, человек, отвечающий за важнейшие государственные решения, несколько месяцев соблюдает условия договора, который сам предложил, но так и не заключил. Особенно приятно, что другая сторона даже не подозревает о его исполнении.

Если когда-нибудь мне понадобится объяснять молодым сотрудникам опасность односторонних обязательств, у меня появится прекрасный личный пример. Правда, воспользоваться им будет довольно затруднительно.

Раздался сигнал внутренней связи.

— Ваше Высочество, через десять минут совещание по портовым вопросам.

Я взглянул на часы: время прошло незаметно. Ещё несколько минут, и пришлось бы объяснять подчинённым, почему я опоздал на собственное совещание.

— Материалы принесли?

— Да.

— Подавайте.

Секретарь вошёл с папкой, забрал подписанные документы и положил передо мной новые. Я проверил состав приложений, отметил страницу с предварительными расчётами и начал читать.

Глава 38. Дельран Авернель

К тому моменту, когда участники совещания собрались, я вполне представлял, какое решение потребуется принять. Проблема заключалась в порядке допуска транспорта на территорию нескольких портовых объектов. Предложенные меры безопасности увеличивали время проверки, а перевозчики требовали устранить задержки. В то же время часть прежних процедур действительно оставляла возможность пользоваться документами, которые следовало проверять значительно тщательнее.

Мы почти полтора часа обсуждали, как совместить эти требования. Начальник одного из подразделений предлагал увеличить число проверяющих. Я попросил рассчитать, сколько людей понадобится при максимальной нагрузке и что с ними будут делать в часы, когда транспорт почти не прибывает. Другой участник совещания предложил сократить перечень сведений, которые требовалось сверять при въезде. Это ускоряло процедуру, но одновременно лишало её смысла.

— Тогда зачем вообще проверять? — спросил я.

Он попытался объяснить, что речь идёт только о временной мере.

— Временная мера нужна, чтобы устранить затруднение, — ответил я. — А не для того, чтобы создать новый способ беспрепятственно попадать на закрытую территорию.

В итоге мы вернулись к третьему варианту, который изначально считали слишком сложным. Часть сведений предполагалось проверять до прибытия транспорта, оставив на въезде только контроль того, что невозможно установить заранее. Это требовало изменить порядок обмена информацией между подразделениями, зато не увеличивало число сотрудников и не создавало дополнительных задержек для перевозчиков.

Я потребовал проверить схему на реальных данных за предыдущую неделю. Один из начальников предупредил, что часть сведений придётся запрашивать дополнительно.

— Запросите.

— Это займёт время.

— У нас есть время до завтрашнего согласования. Если расчёты покажут, что вариант не работает, будем искать другой. Утверждать его только потому, что мы сегодня долго обсуждали, не собираюсь.

После совещания секретарь принёс обед. Я успел съесть половину, пока разговаривал по телефону с руководителем одного из ведомств, затем подписал два документа и вернулся к тарелке.

Еда остыла, но я почти не заметил.

Гораздо неприятнее было другое. Между разговорами снова возник вопрос, который я оставил утром: почему Эгва спросила, зачем мне быть ей верным?

Не почему не согласилась. Это я как раз мог объяснить множеством способов. Например, ей не нравились ограничения официального статуса. Не хотелось связывать себя с императорской семьёй. Она предпочитала сохранить свободу выбора. Возможно, имела любовника, о существовании которого никто не знал.

Но она удивилась самому предложению. Это выглядело странно. Эгва прекрасно знает правила высшего общества, хотя никогда не утверждала, что является нобелем. Умеет держаться на официальных мероприятиях, не допускает ошибок в придворном обращении, понимает, в каких случаях требуется определённая форма приветствия. Я видел, насколько легко она освоила придворный этикет. Если певица не понимала какого-нибудь обычая, то быстро выясняла необходимое и в дальнейшем действовала правильно.

То сеть, дело заключалось не в том, что она не знает официального значения верности второго принца империи. Она не видела, зачем эта верность нужна ей самой.

Я перестал есть.

Это было неприятное предположение. Настолько неприятное, что разум немедленно предложил несколько альтернатив.

Эгва может считать верность несущественным условием отношений. Возможно, для неё сексуальная исключительность не имеет значения, но сама возможность близости остается привлекательной. В таком случае мне просто следовало обсудить другие условия нашей связи.

Могла не хотеть меня лично. Тогда моё положение было значительно хуже, но по крайней мере задача сохраняла обычный вид: женщина предпочитает одного мужчину другому. С этим можно работать.

Могла не доверять. Не желать зависимости. Бояться публичных последствий. Иметь причины, о которых я ничего не знал.

Все эти объяснения оставляли возможность, что при иных обстоятельствах Эгва заинтересуется отношениями.

Но оставалось ещё одно: возможно, ей вообще не нужен мужчина. Не конкретно я. Не дядя. Не Вальдо и не кто-нибудь из её знакомых. Мужчина как постоянная часть личной жизни, которого хочется видеть, к которому тянет, с которым хочется делиться временем, телом и собственными делами.