Принцесса без лица. Том 1 (СИ), стр. 74

Музыка изменилась. Текст тоже. Теперь ей не нужен был возлюбленный. Не нужен был защитник. Ей нужен был человек, который просто быстро ее убьет. Убьет до того, как догонят собаки.

Я почувствовал, как кожа покрывается мурашками. Смысл всей песни стал предельно ясным. Сначала - любовь, потом – защита, затем - хотя бы милосердная смерть. Каждый раз она просит всё меньше и меньше. И не получает ничего.

Эту погоню снимали два дня. Я помнил тросы, собак, мокрую землю, лошадей, смену камер, Кайрена, который трижды останавливал работу из-за скользкого поворота.

В готовом клипе технической работы не осталось. Эгва бежала босиком через лес. Сорочка цеплялась за ветки, а собаки сокращали расстояние. Лошади шли за ними. Всадники подбадривали животных и смеялись. Император ехал первым. Лэйрен снова был великолепен. Никакой истерической жестокости, прекрасный фери просто развлекался.

Девушка выбежала к обрыву и остановилась. Внизу было то же озеро. Она взглянула на воду и обернулась. Показались сходящие с ума собаки, лошади, мужчины.

Песня подходила к концу. Я ожидал последнего взгляда на небо, фразы, проклятия. Но Эгва ничего не дала, просто шагнула и стала падать в воду. Никакой красивой позы, никаких раскинутых рук в драматическом жесте.

Камера осталась сверху, показывая, как император натягивает повод. Лошадь встала на дыбы и остановилась. Один из его друзей выругался.

Другой сказал:

— Собак надо было раньше спускать.

Император молча смотрел вниз на черную воду озера. Потом раздраженно произнес:

— Дура. Все испортила. Поехали.

Дальше камера отъехала и стало видно, как фери развернули лошадей и скрылись в лесу.

Слова закончились, но музыка осталась. Камера пошла под воду. Сначала была темнота, потом стало видно белую ткань, волосы, белую кожу и закрытые глаза. И я снова не видел Эгву. Ее невозможно представить такой даже спящей: без воли, без контроля, без внутреннего движения, которое всегда ощущается в ней раньше, чем она успевает заговорить. На дне лежало что-то другое. Юное, почти невесомое божество, которому зачем-то дали человеческое тело и позволили людям его сломать. Белая ткань плавала вокруг ног, волосы медленно двигались в воде, лицо было спокойным, и от этой неподвижности вся предыдущая жестокость вдруг стала окончательной. Не было ни певицы, ни женщины, которую знала вся империя, ни Эгвалис Дюльвен. Только хрупкое существо из очень старой сказки, которое попросило людей о любви и умерло, так и не поняв, почему вместо нее получило все это.

Я начал считать: Один. Два. Три. Четыре.

Девушка открыла глаза и посмотрела прямо в камеру. Потом улыбнулась. И вот тогда всё прежнее исчезло. Лицо осталось тем же, но смысл в нем сменился так резко, что у меня по рукам прошел холод. Это была не улыбка человека, который выжил. В ней вообще не было облегчения. На меня из-под воды смотрело нечто, для чего смерть оказалась не концом, а моментом возвращения к собственной природе. Древнее настолько, что человеческие несколько десятилетий ничего не значили, могущественное настолько, что восемь фери наверху уже казались не победителями, а людьми, которые еще не знают, что обречены. И совершенно беспощадное.

Только что хотелось вытащить ее из воды, укрыть и не дать никому больше прикоснуться. Теперь возникло другое, очень животное желание: оказаться как можно дальше от этого озера.

Глава 32. Леарно Вестинни

Когда вернулся черный экран, свет не включился. Я посмотрел на часы: двадцать один двадцать четыре. Оставалось девяносто шесть минут до того момента, когда Рейто должен либо подтвердить релиз, либо снять окно.

В зале было так тихо, что слышалась работа вентиляции. Потом кто-то тяжело выдохнул.

Первым тишину нарушил Лэйрен.

— Выпускаем.

Я повернул голову, но он смотрел вперед, на черный экран.

— Ты уверен?

— Абсолютно.

— Ты только что сыграл человека, которого завтра половина страны захочет кастрировать.

— Значит, сыграл хорошо.

Мэйра тихо хмыкнула.

— Да уж.

Лэйрен перевел взгляд на нее.

— Я серьезно.

— Я тоже.

Он возбужденно потер ладони.

— У меня никогда не было такой роли.

Это было правдой, действительно не было.

— Если клип выйдет, она у тебя появится. И это будет навсегда.

— Отлично.

— Ты уверен, что понимаешь «навсегда» про такое?

Теперь актер смотрел прямо на меня.

— Леарно, последние десять лет я либо спасаю женщину, либо страдаю после того, как не успел ее спасти, либо красиво понимаю, что был неправ. Здесь я не понимаю ничего. Он даже не считает, что сделал что-то, о чем стоит думать.

— И?

— И это лучшая роль, которую мне дали за несколько лет.

Он говорил об этом с тем выражением, которое я видел у актеров после очень редких удачных дублей: еще не радость, потому что человек сам не успел понять, что именно сделал, но уже восторг от внезапно открывшейся возможности. Эгва оставила ему сильный вариант: молодой император искренне не видит преступления. И Лэйрен сыграл это без единой удобной подсказки зрителю. Никакого безумия, садистского наслаждения, мрачного взгляда. Красивый, спокойный, уверенный мужчина закончил развлечение, испытал раздражение из-за сорвавшейся добычи и уехал домой.

Я понял, почему Вальдо счастлив, хотя ему явно при этом не по себе. Это отвратительная роль. И шедевр. Эгва взяла всё, за что публика так любит этого актера: лицо, голос, спокойствие, взрослую мужскую уверенность. И заставила каждое из этих качеств работать против сыгранного образа.

Я посмотрел на него еще раз.

— Половина страны захочет тебя кастрировать.

— Ты уже говорил.

— Вторая половина захочет немедленно защитить от тебя Эгву.

Он немного безумно улыбнулся.

— Значит, сцена работает.

— Ты ненормальный.

— Я актер.

Мэйра прервала меня:

— Он прав. Главная реакция будет не на почти голую Эгву. К этому публика привыкла. На беспомощную.

Вот это было очень точно. Эгву привыкли хотеть. Иногда бояться, иногда и то и другое одновременно. Жалеть — нет.

Вот что мне было нужно. И дело было не только в актерском самолюбии. Если мы выпустим этот клип, Лэйрен станет его публичным лицом почти так же, как Эгва. А она на интервью не придет. С высокой вероятностью она вообще вернется после того, как первая волна ажиотажа уже пройдет. Значит, Вальдо понадобится нам живым, спокойным и готовым отвечать.

Сзади раздался голос Кайрена:

— Мне нужны титры.

Я удивленно повернулся.

Он сидел, положив локти на колени.

— Какие?

— Что это постановка.

Мэйра присоединилась ко мне.

— Кайрен! Но…

— Нет. Я серьезно.

Он встал.

— Я хочу, чтобы прямо в самом клипе было написано, что никто никого реально не насиловал.

Один из его людей сразу же добавил:

— Я тоже.

Оставшиеся каскадеры:

— Поддерживаем.

Лэйрен тихо засмеялся.

— Мне, видимо, тоже стоит присоединиться.

Кайрен даже не посмотрел на него.

— Леарно, ты видел монтаж?

— Да.

— Я вот в том кадре, где держу ей руку.

— Помню.

— Я ее не держу.

— Я знаю.

— Нет, Леарно. Я вообще почти не сжимаю пальцы. Она тянет назад сама. Я даю сопротивление.

Он потер лицо ладонью.

— Там, где Редар у ее ног, он вообще не касается бедра. Между Лэйреном и ею в одном из самых грязных кадров почти полметра. Разрыв сорочки снимали отдельно. Кровь наносили отдельно.

Он посмотрел на черный экран.

— Я это знаю. Я всё это делал. И все равно в середине сцены сам поверил, что мы пустили ее по кругу.

Никто не засмеялся. Я тоже. Потому что это делало мое решение еще сложнее. Если люди, которые лично снимали сцену, на готовом монтаже забывают, как она сделана, публика тем более не поймет.

Кайрен продолжал.

— И вообще. Кто ей это ставил?

Я не сразу понял.