Принцесса без лица. Том 1 (СИ), стр. 57

— У нас так принято, — пояснил я. — Деньги в семье ходят туда, где в данный момент нужнее. Сегодня у одного ремонт, завтра у другого дети, потом кто-нибудь остается без работы. Никто не считает, сколько раз кому вернулось. У меня сейчас появились лишние — часть отдам матери.

— Она возьмет?

— Сначала нет.

— Тогда зачем отдавать?

— Потом возьмет.

— Почему не сразу?

Я устало посмотрел на нее.

— Потому что она моя мать.

Марен несколько секунд анализировала этот ответ и, видимо, решила, что для дальнейшего исследования требуется слишком глубокое погружение в культуру Хольмарков.

— Хорошо.

Вот что удивительно: сегодня она безошибочно поняла, как заставить букмекера принять нестандартную ставку. Для этого ей хватило посмотреть на него, на посетителей бара и на устройство отношений внутри заведения. Она рассчитала, чего он опасается, что ему выгодно и почему потом не станет обманывать.

Но поведение моей матери требовало отдельной инструкции. Как это вообще возможно? Чем дольше я знал Бренстед, тем меньше верил, что уровень ее фенотипа объясняет хоть что-нибудь.

Дома меня ждал отдельный вид развлечения. Пятеро кузенов уехали раньше, следовательно, к моему приезду сегодняшний бой успеют пересказать несколько раз. Рол наверняка начнет, Орт будет исправлять фактические ошибки, остальные внесут те детали, которые сочтут необходимыми для полноты картины. Потом мать выслушает всех и задаст мне собственные вопросы. Вот ее вопросы меня тревожили значительно больше кузенов.

Я невольно улыбнулся.

— Что? — сразу спросила Марен.

— Представил, что сейчас происходит дома.

— Кузены рассказывают?

— Уже наверняка.

— Про бой?

— Не только.

— Про что еще?

Я вспомнил разговор возле двери и почему-то смутился.

— Тебе не надо знать.

— Хорошо.

И снова потеряла интерес. Совершенно ненормальная. Любая другая женщина после такого ответа как минимум спросила бы еще раз. Эта просто приняла, что информация ей не нужна.

В голове вдруг сама собой появилась Марен за нашим столом. Без подробной картины — просто она сидит среди Хольмарков, слушает мать и отвечает на вопросы с тем же выражением, с каким только что выясняла, зачем мне новая куртка. И почему-то выглядела там совершенно естественно.

Этот образ мне опасно понравился. И я немедленно перешел к более простой теме: секс. Его хотя бы можно было объяснить нормальной физиологией. Мне тридцать два года, почти месяц я ни с кем не спал, а Бренстед — женщина, которую я давно хочу. После сегодняшнего вечера организм просто перестал делать вид, что этот факт можно игнорировать.

Последний раз была Илва. Мы знали друг друга несколько лет и встречались именно потому, что оба умели не превращать удобный секс в общественное мероприятие. Если хотелось обоим — проводили время вместе. Если кому-то было некогда — переносили. Никаких разговоров о будущем, выяснений отношений и семейных завтраков.

Позвоню ей завтра утром. Если занята, всегда остаются шлюхи. Я знаю несколько нормальных мест, где не воруют бумажник, не награждают болезнями и не заставляют потом объяснять службе внутренней безопасности, каким образом твой телефон оказался у женщины, за квартирой которой третий месяц следит полиция.

Со ста двадцатью тысячами восемьюстами вопрос вообще выглядел смешным: на шлюху точно хватит. Даже на очень хорошую.

Я хмыкнул.

— Что? — спросила Марен.

— Ничего.

— Ты уже говорил.

— И еще скажу.

Она пожала плечами и снова посмотрела в окно.

Проблема с неожиданным интересом к телу Бренстед будет решена предельно просто: нормально потрахаться, снять напряжение и перестать реагировать на напарницу как озабоченный подросток, которого впервые оставили рядом с женщиной.

Разумный план. Я даже верил в него секунд десять, пока не посмотрел на Марен снова. Она сидела вполоборота к окну. Свет очередного фонаря прошел по ее щеке, подбородку, руке на колене и исчез. Кажется, мне хотелось именно ее.

Ладно. Сейчас рядом Бренстед, поэтому я хочу Бренстед. Завтра рядом будет Илва — буду хотеть Илву. Если будет шлюха — значит шлюху. Мужчина тридцати двух лет не обязан превращать обычный стояк в философскую проблему.

Другое дело, что к самой Марен лучше не лезть. Отказ Бренстед я бы пережил. А вот согласие создавало вопрос, ответ на который мне хотелось бы знать заранее. История с Саймоном показала, что с ней нельзя считать само «да» достаточным доказательством чего-либо. Поэтому никаких поцелуев, предложений поехать ко мне и прочей самодеятельности. Завтра хорошо потрахаюсь и перестану думать о ерунде.

Я посмотрел на Марен и неожиданно вспомнил, насколько другим человеком считал ее два года назад. Когда мне сообщили, что моим постоянным напарником станет женщина, первое время я был уверен: кто-то наверху решил проверить, сколько я выдержу. Потом довольно долго и старательно делал всё, чтобы она сама отказалась от нашей группы. Чем это закончилось, я сегодня уже достаточно навспоминал и второй раз разбирать переломы не собирался.

Важнее оказалось то, что случилось потом: мы продолжили работать. Сначала я ожидал предварительных объяснений каждого ее решения. Потом согласился получать объяснение уже после действия. Еще позже обнаружил, что иногда вообще не спрашиваю, потому что если Бренстед резко меняет план, значит, она увидела что-то, чего не увидел я.

Никаких выяснений того, кто у нас главный, не было. Просто в одних вещах первым двигался я, в других — она. И в ситуации, где надо быстро понять, что на самом деле происходит, я давно привык ориентироваться на Марен.

Потом мне случайно попалось ее личное дело. Это произошло давно: открывал папки ради собственных документов и успел заметить несколько строк, прежде чем понял, что лист описывает Бренстед. Читать дальше я не стал, но уже увиденного хватило, чтобы понять, насколько мало знал о той, кого несколько недель методично травил. До сих пор стыдно. Не за проигранную драку и даже не за больницу. За собственную уверенность. Я понятия не имел, откуда она пришла, что произошло с ней раньше, но решил, что имею достаточно информации, чтобы объявить ее неподходящей для моей работы.

Марен почувствовала взгляд и повернулась.

— Что?

— Думаю.

— О чем?

Я задержался.

— О разном.

Она подождала, не услышала продолжения и совершенно спокойно кивнула.

— Хорошо.

Самым умным человеком из тех, с кем мне приходилось работать, я всегда считал Валерна. Второй уровень фери, огромная служба, несколько операций одновременно, десятки людей, политические последствия, высокое начальство, вплоть до дворца.

Сравнивать его с Марен вроде бы вообще нельзя. Валерн управляет системой, Бренстед сидит рядом со мной в машине, спорит о куртке и не понимает, зачем давать деньги матери, которая их не просила.

Только я слишком много раз замечал, как при одних и тех же исходных данных Марен оказывалась у ответа раньше. Можно списывать это на специализацию, хороший глаз, странный опыт, которого у нее непонятно откуда столько. Я сам так и делал. Но время от времени в голову всё равно приходит очень неудобная мысль: Бренстед, возможно, умнее Валерна. И при этом сидка, которой приходится объяснять, почему люди дают деньги родственникам без долга и просьб. Девушка, способная несколько часов держать в голове турнир, просчитать Деверна, Дорна, букмекера, собственный вызов и мой кошелек, но искренне уточняющая, зачем мужчине менять работающую машину.

Чем больше я об этом думал, тем ненормальнее всё выглядело. Она вообще состоит из плохо совместимых частей. В работе иногда казалась человеком, который уже видел результат, пока все остальные только собирают условия задачи. В обычном разговоре могла остановиться на самом простом слове и потребовать объяснить то, что никто обычно не объясняет.

И самое неприятное выяснилось только сейчас. Мне больше не хотелось это исправить. Когда-то ее вопросы раздражали. Хотелось научить нормально реагировать, понимать намеки раньше пояснения, не принимать каждую фразу буквально и хотя бы иногда делать вид, что знает правила обычного общения.