Гувернантка. Личная тайна его превосходительства. Том 2 (СИ), стр. 46

Вот теперь она осталась довольна. По крайней мере вслух поправлять меня не стала.

— Но роли будут разные, — продолжила я, ведь радоваться собственной победе было ещё рано.

Самое сложное впереди, а именно — распределить роли так, чтобы никого не обнадёжить зря и по возможности не ранить сильнее необходимого.

— Какие? — насторожился Лёвка.

— Большие и маленькие, — охотно пояснила я ребятам. — Некоторые почти без слов. И это не значит, что одна роль лучше другой.

Прошка поднял руку, и я на секунду растерялась от такого проявления дисциплины.

— Что такое, Прохор?

— А можно мне побольше слов? — с вызовом спросил мальчишка, глядя мне прямо в глаза.

Кто-то хихикнул, но я сохранила серьёзное лицо.

— Тогда сперва надо доказать, что ты способен их выучить.

— Выучу! — заявил он, гордо ткнув пальцем себе в грудь.

Анфиса Петровна неодобрительно покачала головой, явно не поощряя такое поведение ребёнка, но промолчала. Я же кивнула ему и пообещала:

— Молодец. Вот дойдёт очередь — и посмотрим.

Прошка сел с таким видом, будто уже и очередь дошла, и самая яркая роль уже в кармане.

— А сегодня скажете, кто кого играть будет? — спросила Варя.

— Сегодня вы сперва познакомитесь со сказкой, — ответила я, не желая ничего обещать заранее.

По лицам детей почти одновременно прокатилось разочарование.

— Мы её читать будем? — вздохнул кто-то из старших.

— Я расскажу её так, как мы потом будем играть на сцене, — с этими словами я прошла в класс, получив скупой кивок от Анфисы Петровны. — А вы будете слушать.

— Долго? — не унимался Прошка.

— Не настолько, чтобы вы успели стать взрослыми, — ответила я.

Прошка захихикал.

Анфиса Петровна посмотрела на него со всей строгостью, и мальчишка тут же юркнул за спину друга.

«Вот у кого педагогические методы работают беспрекословно», — я мысленно похвалила смотрительницу приюта.

— А вам-то это зачем? — неожиданно спросил Лёвка, стоило нам, как и в прошлый раз, разместиться в классной комнате.

Я крепко задумалась. Признаться, вопрос парнишки застал меня врасплох.

Сказать «ради благотворительности»?

В теории можно, только половина не поймёт.

«Помочь приюту?»

Тоже можно, но тогда они начнут искать прямую связь между ролью и новой обувью.

— Чтобы устроить праздник, — сказала я в итоге. — И чтобы вы сами увидели, чего можете добиться, если вместе за дело возьмётесь.

Анфиса Петровна покосилась на меня, и я уже приготовилась услышать нотацию про чрезмерное воодушевление, но она то ли передумала, то ли решила, что нотации мне уже не помогут.

— Садитесь, — велела она детям. — Коли Ольга Георгиевна читать собралась, нечего толпиться, как на базаре.

Дети начали устраиваться. Младшие полезли ближе, Прошка занял место почти у самых моих ног, пока Анфиса Петровна не отправила его на лавку. Ариша села рядом с Машей. Николку устроили ближе к печи, подложив под спину сложенное одеяло. Он всё ещё выглядел слишком бледным, и я мысленно поставила рядом с его именем жирный вопросительный знак.

Роль ролью, а здоровье важнее.

Старшие держались подальше, Лёвка вообще остался у стены. Делал вид, будто случайный «мимокрокодил», а сам не пропускал ни слова.

За время работы над сценарием я помнила его почти что наизусть, поэтому сходу начала рассказ про девочку, с которой случилась беда — домик унесло ветром в далёкие края.

Сперва дети слушали беспокойно. Кто-то вертелся, кто-то шептался, кто-то заранее пытался угадать, что будет дальше. Но уже через несколько минут стало тише.

Когда Элли встретила Страшилу, Прошка рассмеялся так громко, что Анфиса Петровна снова посмотрела на него.

— А чего он говорит, что глупый? — вдруг спросил Лёвка.

— Потому что сам так думает, — пояснила я пареньку.

— А коли всё сам придумывает, значит, не глупый, — резонно возразил Лёвка.

Я посмотрела на него внимательнее, и он тут же сделал вид, что вообще не при чём.

«Ладно, запомнили,» — я поставила себе мысленную галочку.

На истории о дороге домой Петька перестал ёрзать. До этого он сидел с краю лавки, всем видом показывая, что слушает только потому, что деваться некуда, а теперь смотрел на меня так, будто боялся пропустить хоть одно слово.

Стоило мне сделать паузу, чтобы перевести дух, как он тихо спросил:

— Она правда домой вернётся?

В комнате снова стало тихо, но только теперь совсем иначе.

Я уже другим взглядом посмотрела на детей, для которых слово «дом» значило слишком много разных вещей, и на одну короткую секунду пожалела, что выбрала именно эту сказку.

Потом отпустило. Наверное, именно поэтому её и стоило рассказывать.

— Вернётся, — уверенно ответила я. — В конце она обязательно найдёт дорогу.

Глава 49

Петька медленно кивнул и больше ничего не спросил, зато слушал теперь совсем по-другому.

До этого мальчишка то ёрзал на лавке, то косился в окно, будто сказка была хороша, но мало ли что интересное происходит во дворе. Теперь же сидел неподвижно, уперев ладони в колени, и глаз от меня не отводил.

Воодушевлённая таким вниманием, я продолжила.

Рассказывала уже не торопясь, исключительно по памяти. Учитывая, сколько мы работали со сценарием, я могла без запинки рассказать эту историю, даже если бы меня разбудили среди ночи.

Дорога становилась всё длиннее, компания Элли — всё больше.

Страшила мечтал получить ум, хотя временами соображал быстрее остальных. Дровосек был уверен, что лишён сердца, но переживал за каждого встречного. Лев, а точнее в нашем сценарии Львица отчаянно желала стать храброй и при этом дрожала перед первой серьёзной опасностью.

Дети постепенно забыли даже о необходимости вести себя прилично, и когда Львица впервые струсила, то Ариша возмущённо фыркнула:

— И чего она испугалась?

— Потому что страшно было, — шёпотом ответила ей другая девочка.

— Мне бы не было.

Прошка тут же повернулся к ней с невинной улыбочкой:

— Ага. Ты вчера мыши испугалась.

— Не испугалась я! — возмутилась Ариша, но Петька неожиданно проявил мужскую солидарность.

— Завизжала, — поддержал он Прошку.

— Потому что она на меня побежала! — стояла на своём Ариша. Девочка стиснула передник, а нижняя губа предательски задрожала.

— Арина. Прохор, — произнесла Анфиса Петровна и только посмотрела на Петьку, как все трое моментально уставились в пол, а я уткнулась взглядом в листы, чтобы не улыбнуться.

Вот удивительное дело. Мне для достижения подобного результата требовалось объяснять, убеждать, придумывать педагогические приёмы и чуть ли не плясать с бубном. Анфисе Петровне хватало произнести два имени.

Пожалуй, мне ещё было чему у неё поучиться.

— Продолжайте, Ольга Георгиевна, — неожиданно сказала смотрительница.

Я подняла глаза. Женщина стояла у стены, как часовой. Всё такая же прямая, строгая, с привычно поджатыми губами.

Только смотрела уже не на меня, а на детей, и выражение лица у неё было совсем другим.

Не мягким, ни в коем случае. До мягкости Анфисе Петровне было примерно столько же, сколько Дмитрию Александровичу до привычки напевать за завтраком весёлые частушки.

Но что-то неуловимо изменилось.

— Конечно, — вежливо отозвалась я и снова вернулась к сказке.

Маша особенно внимательно слушала про Дровосека. Девчушка долго молчала, а потом не выдержала:

— А зачем ему сердце, если он и так всех жалеет?

«Хороший вопрос», — я поставила ещё одну мысленную галочку, прежде чем ей ответить.

— Потому что он сам не понимает, что оно у него уже есть. Иногда надо пройти длинный путь, чтобы увидеть то, что всё время было при тебе.

Маша нахмурилась ещё сильнее. Кажется, моя философия пока не прошла проверку детским мозгом.

— Потом поймёшь, — пообещала я, и она кивнула с серьёзным видом.