Гувернантка. Личная тайна его превосходительства. Том 2 (СИ), стр. 44
А сам же Дмитрий Александрович…
Вот с ним было сложнее всего.
Он будто смягчился.
Не так, чтоб это бросалось в глаза. Его превосходительство по-прежнему разговаривал сухо и чётко, будто отдавал приказы.
Но что-то всё же изменилось. Взгляд задерживался не так холодно. Замечания стали реже и короче. При Даше он чаще спрашивал не только об успехах и промахах, но и о том, не утомилась ли она. Однажды даже выслушал её длинный рассказ про путешествия, о которых она прочитала в книге, и не перебил.
Я, естественно, не могла не насторожиться.
Когда начальник сыскной полиции неожиданно становится мягче, то нормальный человек должен не радоваться и умиляться, а искать подвох.
Возможно, он что-то замышлял.
Возможно, решил проверить, не расслаблюсь ли я после его «благодарю вас».
А может, я просто была трусихой, которая не умела спокойно принимать хорошее отношение без мысли, что за ним непременно последует расплата.
И всё же, один подвох действительно висел надо мной дамокловым мечом.
Папенька.
Георгий Александрович уехал тогда, не задав ни одного лишнего вопроса, и оставил меня жить дальше с полным пониманием, что разговор не отменён. Просто отложен на потом.
И легче от этого не становилось. Каждый раз, когда в дом приносили записку, у меня внутри всё неприятно сжималось. Я ждала письма от Анны Викторовны и в то же время боялась письма от Георгия Александровича.
К счастью, первой пришла записка от Анны Викторовны. Это случилось в середине Дашиного занятия с Брагиным.
Иван Андреевич явился, как всегда, ровно в назначенный час. Сухой, подтянутый, с маленькими очками и тростью, он вошёл в малую гостиную и произнёс, глядя поверх стёкол на свою ученицу:
— Дарья Дмитриевна, готовы к занятию?
— Да, Иван Андреевич, — с готовностью отозвалась Даша, не забыв поприветствовать его отменным реверансом.
И началось.
Даша старалась, а Иван Андреевич замечал каждое лишнее движение плеча, каждый поспешный шаг, и всякий раз, когда она пыталась посмотреть себе под ноги, сухо напоминал:
— Пол от вас, барышня, никуда не убежит. А вот достоинство может.
Я сидела у окна с томиком «Правил светского обхождения» и делала вид, что занята чтением, а на самом деле наблюдала за ними обоими, как в дверь негромко постучали.
Появился Павел.
— Ольга Георгиевна, — произнёс он вполголоса. — Вам записка.
У меня сердце ёкнуло.
— От кого? — спросила я, принимая сложенный лист.
— От Анны Викторовны Дубровской.
Сердце ёкнуло уже иначе.
Я торопливо развернула записку, ощущая, как пальцы вдруг утратили ловкость. Почерк у Анны Викторовны был уверенный и на зависть красивый — с характером.
Но главное было не в почерке.
Сценарий дозволили.
Я перечитала короткую строку дважды, потом ещё раз, на всякий случай. И, как мы предполагали, цензор вычеркнул наши вольные строки, оставив всё так, как надо.
— Ольга Георгиевна, вы улыбаетесь! — не выдержала Даша, едва Иван Андреевич отвернулся к окну.
— Дарья Дмитриевна, — сухо произнёс Брагин, не оборачиваясь. — Любопытство не заменяет равновесия. Где ваша нога?
Даша торопливо вернула ногу, куда велели, но глаз меня не спускала.
Я попыталась спрятать улыбку, и, кажется, зря. Потому что Даша всё тут же поняла.
— Про сказку? — прошептала она.
Иван Андреевич медленно повернул голову.
— Про сказку, — призналась я. — Но узнаешь после урока.
— Ну, Ольга Георгиевна! — младшая Строганова сделала жалобные глаза, точь-в-точь как оленёнок.
— После урока, — повторила я, и Брагин одобрительно хмыкнул.
— Вот теперь я вижу проблески порядка.
Даша надулась, но спорить не стала. Зато последние полчаса урока старалась с такой яростной сосредоточенностью, что Иван Андреевич даже похвалил:
— Недурно, барышня.
А едва он ушёл, раскрасневшаяся Даша бросилась ко мне.
— Дозволили? Скажите, дозволили?
Я сложила записку и убрала её в карман.
— Дозволили.
Даша ахнула и тут же зажала рот обеими ладошками, чтобы не завизжать, но радость всё равно прорвалась коротким писком.
— Значит, мы едем в приют? Сегодня? А папенька поедет с нами? А какое платье мне лучше надеть — серое или синее? А если я им сразу скажу, что не стану важничать?
— Даша, — я едва удержалась, чтобы не хлопнуть в ладоши перед её носом и не вернуть младшую Строганову с небес на землю. — Сегодня я должна снова поехать одна, точнее с Павлом. А вот когда мы с Анной Викторовной и Анфисой Петровной решим порядок и утвердим роли ребятам, тогда я обязательно возьму тебя. Обещаю.
Глава 47
К сожалению, «поехать сегодня» превратилось в «поехать завтра», потому что Дмитрия Александровича дома не было, а ехать без его дозволения я уже не решалась.
Убедившись, что Даша меня поняла и обижается не так сильно, как я боялась, я могла только дождаться его превосходительства и «обрадовать» его новостью о спектакле.
После ужина младшая Строганова ещё долго не желала укладываться. То ей срочно требовалось узнать про декорации. То интересовалась, позволят ли детям самим выбирать роли. То, раз не будет живой собаки, заменить животное-Тотошку на спутника-мальчика. Например, младшего брата.
— Значит, вы едете завтра? — спросила она в очередной раз, расчёсывая волосы любимой кукле.
— Если получу дозволение от Дмитрия Александровича, — терпеливо ответила я. Уже в который раз.
— Папенька дозволит, — с непоколебимой уверенностью ответила Даша, и я покосилась на воспитанницу.
— Откуда такая уверенность?
— Папенька нынче добрый.
Я едва не поперхнулась воздухом.
Да, последние дни Строганов и правда держался заметно мягче, но слова «Дмитрий Александрович» и «добрый» стояли друг от друга на почтительном расстоянии.
Даша как-то странно посмотрела на меня, но, к счастью, промолчала.
Его превосходительство вернулся поздно, когда Даша уже спала, а я как раз зубрила правила этикета. На лестнице послышались шаги, тишину прорезал негромкий голос Павла и скрип двери возвестил, что Дмитрий Александрович занял своё место в кабинете.
Я торопливо закуталась в шаль и вышла в коридор. У кабинета, к счастью, находился Павел.
Ещё недавно я могла бы счесть его присутствие досадной помехой. Но теперь воспринимала его как верного часового, стоящего на страже приличий и правил.
— Павел, — вполголоса попросила я, — доложите, пожалуйста, его превосходительству, что я прошу позволения сказать несколько слов.
Лакей поклонился, постучал, дождался короткого ответа и исчез за дверью.
Я успела досчитать до пяти. Потом продолжила счёт до десяти и решила, что раз Строганов не торопится пригласить меня, то лучше написать ему записку. Пусть прочитает, когда освободится и передаст ответ всё с тем же Павлом.
Только я успела об этом подумать, как дверь открылась.
— Его превосходительство просит.
Я вошла.
Кабинет встретил привычными запахами и закрытой форточкой. Чернильница стояла на углу стола, подальше от локтя. Шинели видно не было. Значит, оставил её внизу.
«Перестраховался», — мысленно съязвила я.
Строганов сидел за письменным столом. Мундир был расстёгнут, волосы аккуратно зачёсаны назад, как будто он не вернулся домой после тяжёлого рабочего дня, а только что встал и привёл себя в порядок.
Лицо спокойное, несмотря на усталый вид, а взгляд — привычно внимательный.
— Ольга Георгиевна, — произнёс он и, как мне показалось, слегка поджал губы. Похоже, он был не рад тому, что мои поздние визиты опасно входили в мою привычку. — Слушаю вас.
Я остановилась у стула, но садиться без приглашения не стала. После истории с форточкой, чернильницей и шинелью, я вообще была уверена, что по этому кабинету мне можно перемещаться только с разрешения Дмитрия Александровича.
— Ваше превосходительство, я получила ответ от Анны Викторовны Дубровской, — я сразу перешла к сути, чтобы не тратить его время на лишние расшаркивания.