Гувернантка. Личная тайна его превосходительства. Том 2 (СИ), стр. 36

Но я снова получила отсрочку у судьбы и временную фору, чтобы придумать подходящее оправдание.

После обеда Георгий Александрович простился с нами, не прося у его превосходительства несколько минут с дочкой наедине, поблагодарил Строганова за приглашение, а мне кивнул также мягко, как всегда.

И уехал, не задав ни одного вопроса. Что, как я прекрасно понимала, вовсе не означало, что вопросов у него не было.

Только он позже, без свидетелей, допросит меня с пристрастием.

Глава 38

Легче после отъезда папеньки не стало. Ожидание казни как оказалось, давило сильнее, чем сама казнь.

К счастью, от нехороших мыслей меня отвлекла Даша. Младшая Строганова окончательно уверилась в том, что ей совершенно необходимо ехать со мной в приют.

— Я буду вести себя хорошо, — уверяла она уже в который раз, стоя посреди детской и отказываясь снимать платье. — И не стану говорить без разрешения.

— Мы ещё не знаем, можно ли нам будет поставить спектакль, — я попыталась воззвать к её разуму, но куда там.

Сложно объяснить тонкости и хитрости цензуры десятилетнему ребёнку, мечта которого вот-вот осуществится. Пусть даже и появилась эта мечта совсем недавно.

Она насупилась.

— Я только хотела познакомиться.

— Сначала я сама познакомлюсь.

— Но почему мне нельзя?

Вопрос был закономерный. Ответ — неудобный.

Потому что ты добрая, искренняя и совершенно не умеешь вовремя прикусывать язык. Потому что даже если цензура разрешит ставить спектакль, одно твоё невинное «а папенька разрешил мне взять главную роль» может превратить весь приют в улей. Потому что дети там и без того привыкли получать меньше, чем другие, а теперь к ним приедет барская девочка и окажется в центре сказки.

А главное, потому что я сама ещё не была уверена в том, что будет завтра.

Однако вслух сказала другое.

— Потому что сценарий пока не утверждён цензором. И обнадёживать тебя, детей и весь Светлоярск раньше времени нельзя.

Даша вздохнула с видом человека, которого взрослые снова лишили простого человеческого счастья из-за каких-то своих непонятных правил.

Было видно, что она обиделась. Не бурно, не с прежним топотом и трагедией, а тихо, по-взрослому. Села к окну, сложила руки на коленях и стала вглядываться в вечерний двор, освещённый фонарями, со скорбным видом королевы драмы.

Мне, честно, было её жалко. Но нельзя каждый раз проявлять слабость.

Наутро, после короткого разговора с Дмитрием Александровичем, выяснилось, что его превосходительство, видимо, смягчённый вчерашней беседой с папенькой или просто желающий поскорее избавиться от очередной моей просьбы, отказывать не стал.

— Павел поедет с вами, — сказал он тоном, не терпящим возражений.

Но какие тут могут быть возражения, когда меня хотели отвезти и привезти обратно, чтобы не месить весеннюю слякоть собственными ногами? И это несмотря на то, что я мысленно точила зуб на Строганова за некрасивую выходку во время обеда с Георгием Александровичем.

— Благодарю, ваше превосходительство.

В приют я ехала, чувствуя себя разведчиком. Мне надо было изучить детей и понять, кто из них не растеряется, выступая перед светским обществом Светлоярска.

У дверей меня встретила Анфиса Петровна, и я чётко осознала — облегчать здесь работу мне не собираются.

Едва она увидела меня, взгляд женщины стал жёстче. Нет, без откровенной грубости. Смотрительница была слишком хорошо воспитана, чтобы открыто показать недовольство гостье, связанной с домом Строганова и губернаторшей.

Но я сразу поняла: мне здесь рады не больше, чем протёкшей крыше или муке, просыпанной на пол.

— Ольга Георгиевна, — сухо произнесла она. — Чем обязаны?

— Доброе утро, Анфиса Петровна, — вежливая улыбка на моём лице держалась как приклеенная. — Я хотела бы понаблюдать за детьми и познакомиться с ними поближе. Для спектакля. Возможно, Анна Викторовна говорила вам об участии воспитанников в благотворительной ярмарке?

При слове «спектакль» лицо её сделалось совсем каменным. Язык чесался ляпнуть что-то вроде: «не дуйтесь, мы ж не от скуки ради. Все деньги пойдут воспитанникам и на нужды приюта».

— Дети заняты, — она с неодобрением покачала головой. — Уроки, рукоделие, помощь по дому. Но, разумеется, не смею вам мешать.

Иными словами «Мне велели терпеть вас, вот я и терплю, а изображать фальшивую радость не собираюсь».

— Я постараюсь не нарушать порядка, — с той же улыбкой заверила я, не теряя надежды выйти с ней на контакт.

Однако тщетно.

— Порядка у нас и без того мало. Поветрие недавнее, дрова, бельё, крыша, младшие всё время дерутся из-за мелочей, старшие на ногах с утра до ночи. А тут ещё спектакли. Детям голову вскружили: роли, сцена, барышни, ярмарка… Им бы уму-разуму учиться, а не мечтами себя тешить.

Вообще-то, мне было что сказать. И Анфисе Петровне мои слова бы очень не понравились.

Например, что детям, у которых в жизни одни дрова, бельё и крыша, мечты нужны не меньше хлеба. Что сцена — это не только баловство, но и шанс увидеть себя не сиротой в старом платье, а человеком, который может выйти вперёд и сказать слова так, что его услышат. Что уму-разуму иногда учатся именно через дело, которое кажется праздником.

Но портить отношения в первую минуту визита было бы некстати.

— Я понимаю ваши опасения, — выслушав её, кивнула я. — Поэтому и приехала одна. Сначала посмотрю, послушаю. Никаких ролей без вас и Клары Павловны раздавать не собираюсь.

Анфиса Петровна поджала губы, но возражать не стала. Наверное, она мне не поверила. Зато из коридора донёсся знакомый голос:

— Ольга Георгиевна, как хорошо, что вы приехали.

Анна Викторовна выглядела как всегда хрупкой и тонкой, с кротким лицом и глазами человека, который замечает больше, чем кажется.

Я присела в лёгком поклоне:

— Доброе утро, Анна Викторовна.

— Пойдёмте, я угощу вас чаем, — тепло сказала она. — А после вы познакомитесь с детьми.

Я была не настолько глупа, чтобы решить, что чай это исключительно проявление заботы. В данном случае он означал: поговорим без лишних ушей. И как я подозревала, речь пойдёт не только о Страшиле, но в первую очередь о том, откуда я вообще знаю эту сказку.

Иными словами, кажется, Дубровская станет здесь первым человеком, кому я раскрою о себе правду.

При виде Анны Викторовны, Анфиса Петровна заметно оттаяла. Во всяком случае, облегчение на её лице было почти неприличным. Может быть, она надеялась, что Дубровская передумала и отговорит меня от спектакля? А может, обрадовалась, что временно забота обо мне ляжет на плечи губернаторши.

Нас провели в небольшую комнату, куда раньше приглашали Строганова на воспитательную, как я это называла про себя, беседу. Чай оказался крепким, горячим и без особых изысков, но после холодной дороги показался почти сказкой.

Анфиса Петровна поставила чашки, сухари и варенье, потом вышла, осторожно прикрыв за собой дверь.

Я сделала глоток и подняла взгляд, предоставив Анне Викторовне право первого хода.

И она меня не разочаровала.

— Необычный выбор, Ольга Георгиевна, — сказала она, слегка приподняв бровь. — Уверена, Волкову понравилось бы, что именно его сказка добралась до Светлоярска.

Нет, я, конечно, догадывалась. Да что там, была почти уверена! Но всё равно от неожиданности у меня носом пошёл чай.

Я закашлялась, поспешно поставила чашку на блюдце и только чудом не облила скатерть.

Молодец, Оленька, образцовая гувернантка!

Уверена, Иван Андреевич бы тебе рукоплескал. В кавычках, дважды.

— Простите, — выдавила я, откашлявшись.

Анна Викторовна смотрела на меня с удивительной смесью невозмутимости и понимания.

Значит не показалось. Не совпадение и не какой-то второй неведомый Страшила из неизвестных мне сказок.

Она знала. И я знала, что она знает.

Оставалось только решить, кто из нас первым перестанет притворяться нормальной уроженкой девятнадцатого века.