Гувернантка. Личная тайна его превосходительства. Том 2 (СИ), стр. 28

— Даш, по порядку, — взмолилась я, обессиленно рухнув на стул.

По-хорошему, мне бы сейчас закрыться в тихом и тёмном месте, чтобы переварить всё услышанное и решить что и как дальше делать. Ладони и спина вспотели от напряжения, виски пульсировали тупой болью. Я машинально пригладила волосы и попыталась кратко ответить хотя бы на часть её вопросов:

— Начнём после разрешения. Тотошку ещё выберем. Настоящего пса — точно нет. В приют поедем, когда велит его превосходительство. Платье обсудим. Страшила будет не только смешной. А на последний вопрос я и сама не знаю ответ.

Одно я понимала точно: сон по ночам изрядно сократится. А я сегодня же вечером приступлю к адаптации и уберу всё, что может вызвать лишние толкования. Подумаю над текстом для рассказчика, упрощу реплики для детей. Оставлю самые значимые моменты, но так, чтобы ни Строганов, ни самый строгий цензор не нашли, к чему придраться.

Задача сложная и неприятная, но я сама в это ввязалась. Мне и держать ответ.

Глава 30

Мне не дали отсидеться с Дашей в детской. Павел снова нарушил наш покой, объявив, что Строганов ждёт меня, но уже переместился в кабинет. Видимо, со мной ему беседовать было проще на своей, исконно мужской территории.

Я, конечно, догадывалась, что он будет меня отговаривать и входила в кабинет, подбирая аргументы «за» спектакль.

— Слушаю вас, Дмитрий Александрович, — проговорила машинально, снова присев в коротком реверансе.

Строганов стоял у окна, заложив руки за спину. Свет закатного солнца беспощадно подчёркивал усталые тени и морщины во внешних уголках глаз.

У меня внутри тревожно шевельнулась жалость, которая в следующую секунду испарилась без остатка.

— Вы понимаете, — начал он без предисловий, — что ваша затея, которую вы так поспешно сделали делом нескольких людей, перестала быть детским развлечением?

— Понимаю, ваше превосходительство, — ответила ему, сохраняя безупречно ровный тон.

— Не уверен.

На языке крутилась дерзость, но я заставила себя промолчать.

— Текст будут слушать не только дети, а потом и взрослые, рукоплеща из вежливости, — продолжил он беспощадно. — Его будут читать цензор, священник, Анна Викторовна и в первую очередь я. И любое слово, которое вы вложите в уста ребёнка на сцене, перестанет принадлежать лишь вам.

Я поджала губы. Можно было ещё раз десять ткнуть меня носом во все подводные камни. А можно было подождать и сделать выводы из чернового варианта.

Но куда там…

— Именно поэтому, ваше превосходительство, я покажу текст вам. И только потом он уйдёт дальше по цепочке. Я не допущу, чтобы одно моё неосторожное слово бросило тень на вашу репутацию.

Я выпалила эту фразу на одном дыхании, боясь запнуться, и его превосходительство чуть заметно задержал на мне взгляд.

В один момент показалось, что края его рта едва чуть заметно задрожали.

— Это разумное решение, Ольга Георгиевна, — кивнул он.

Ну надо же, звучит почти как похвала.

— Я не намерена давать повод к неприятностям, — сказала я. — Ни вам, ни Анне Викторовне, ни приюту.

— Вы редко намереваетесь, — сухо заметил он. — Однако поводы иногда появляются.

А вот это была заслуженная шпилька, хоть и очень неприятная.

Раньше я, наверное, вспыхнула бы. Сказала бы, что он несправедлив и что я старалась! Что да, я делала ошибки, но не со зла.

Однако сегодня я только вздохнула и повторила ещё раз.

— Именно поэтому я и не хочу действовать без проверки.

Он помолчал, но теперь тишина уже не ощущалась неуютной. Скорее мягкой, в которой мы оба признавали, что один уже не просто обвиняет, а другая не просто так обороняется.

Строганов подошёл ближе, но, будто опомнившись, сделал шаг назад и покачал головой:

— Дарье будет тяжело, — наконец, он признался. — Репетиции, чужие дети у которых есть свои характеры. Замечания, сказанные прилюдно. Возможные насмешки и пересуды за спиной. Порой дети бывают более жестокими чем взрослые.

— Будет тяжело, — покладисто согласилась с ним.

А как иначе? Если не выходить из зоны комфорта и не бороться с трудностями, легко получить сыночку-корзиночку или избалованную девочку-припевочку.

— Почему вы считаете, что это нужно?

Я сцепила пальцы перед собой, потому что от его вопроса сердцу стало больно.

Потому что Даша одинока. Строганов, желая оградить дочку, спрятал её так хорошо, что теперь весь город знает его, и почти никто не знает её. А тот, кто всё-таки прознал — хотел ударить его превосходительство по самому больному.

Ребёнку нужны те, кто будет спорить за роль, забывать реплики, смеяться не вовремя, наступать ей на подол и заставлять её не взрываться от каждого неудобства.

Но ни одно из этих объяснений нельзя было бросить ему в лицо.

— Потому что Дарье Дмитриевне нужны ровесники, — сказала я осторожно. — Не только уроки, занятия танцами и французским. Не только взрослые беседы, мечты о путешествиях и нравоучительные рассказы. Ей нужно учиться быть среди детей.

— Она не лишена общества.

Я едва не посмотрела на него с выражением: «Вы сейчас серьёзно?»

Общества экономки, гувернантки, горничной и повара? Ну и папеньки, когда он не пропадает на работе.

— Когда ребёнок один среди взрослых, всё вращается вокруг него, — пояснила я. — Даже наказания и строгость. Он всё равно остаётся центром комнаты. А среди сверстников придётся ждать своей очереди, слушать, уступать, не сердиться, если кто-то ошибётся, и не требовать, чтобы всё немедленно исправили ради неё одной.

Строганов посмотрел на меня тяжело:

— Вы полагаете, я этого не понимаю?

Вот она, тонкая корка льда. Одно неверное слово — и провалишься с головой.

— Дмитрий Александрович, я не ставлю под сомнение вашу заботу о Дарье Дмитриевне, — медленно сказала я, на короткое время забыв о забастовке.

— Осторожнее, Ольга Георгиевна, — негромко произнёс он, глядя мне прямо в глаза.

— Поверьте, я стараюсь, — ответила так же тихо, с честью выдержав взгляд.

Дмитрий Александрович первым прервал наш затянувшийся зрительный контакт. Подошёл к столу, взял лежавший там лист, но не прочитал — лишь подвинул его на другое место. Бесполезное движение человека, которому нужно чем-то занять руки и отвлечься.

— Когда вы приступите к наброскам? — уточнил он слегка хриплым голосом.

— Сегодня. Как только уложу Дашу в кровать.

— Значит, завтра днём покажете мне наброски.

— Так быстро? — оторопела я и голос на последнем слоге дал петуха.

Превосходно. Сама выкопала яму, сама туда и сигай.

— То есть да, прошу прощения. Хорошо, — поправилась, откашлявшись.

Вечером, когда Даша легла спать, дом затих не сразу. Где-то внизу прошёл Павел, скрипнула дверь, Марья Фёдоровна отдала кому-то негромкое распоряжение, потом всё растворилось в ровном потрескивании свечи.

Я села за стол, достала чистый лист и обмакнула перо.

Сначала вывела:

«Волшебник Изумрудного города».

Полюбовалась, вздохнула и полностью зачеркнула название.

Никаких волшебников. Вдруг церкви не понравится? Пораскинув мозгами, написала ниже:

«Сказка о дороге домой».

Так, вроде бы, звучало безопаснее. Что плохого в дороге домой? А ежели будет вариант получше — всегда успею исправить.

Дальше я составила список персонажей по памяти и принялась вычёркивать сомнительные действующие лица.

Гудвина — убрать. Переехать в Сибирь, как намекнул Строганов, я не желаю.

Подданных — тоже убрать. У нас не хватит столько массовки.

Трон — убрать и лучше вообще не вспоминать.

Обман — заменить испытанием. Здесь, подумав, я поставила знак вопроса.

Изумрудный город лучше заменить на зелёную башню или сад. Нет, лучше сад, а то башня может быть похожа на место, где кто-то важный сидит и распоряжается.

Страшилу пока оставим. Солома не представляет опасности для государства.