Гувернантка. Личная тайна его превосходительства. Том 2 (СИ), стр. 20
Получалось плохо. Глаза честно двигались по строчкам, но смысл где-то терялся по дороге. Я прислушивалась к каждому звуку из коридора: шагам, скрипу двери, голосам прислуги, шороху где-то наверху. Но Даша меня не звала.
Только однажды Марья Фёдоровна заглянула ко мне и шепнула:
— Что-то пишет сосредоточенно. А на столе несколько смятых листов.
— Спасибо, поняла.
Видимо, решила излить мысли и переживания в дневник. Ну что, это полезно — выплеснуть обиду. Быстрее остынет и пойдёт на мировую.
Однако и к ужину Даша не сдалась. В глубине души я рассчитывала, что голод, скука и здравый смысл сделают за меня половину воспитательной работы. Но Дарья Дмитриевна Строганова, видимо, унаследовала от отца не только синие глаза, но и феноменальное упрямство. Марью Фёдоровну она поблагодарила с такой ледяной учтивостью, что я, услышав это из коридора, невольно представила на её месте десятилетнего Дмитрия Александровича.
Потом в детской долго шуршала бумага. Что-то тихо скрипнуло — наверное, Даша подвинула стул к окну. И следом её голос, уже не такой звонкий, начал объяснять Софи, что взрослые часто ошибаются, просто не любят это признавать. Но вот она — Дарья Дмитриевна обязательно всем нам докажет, что именно она права. И что имеет полное право выбирать вместо занятий лепку снеговика.
Я пару раз проходила мимо двери, несколько раз заглядывала и спрашивала, не желает ли она вернуться к невыполненным урокам, но Даша молчала, как образцовая партизанка.
К вечеру дом начал темнеть. За окнами синий сумрак лёг на подтаявший снег, в коридорах зажгли лампы, хлопнула входная дверь — кажется, вернулся Павел.
Я выдержала ещё полчаса, потом снова пошла в детскую. Строганова-младшая сидела за столом с усталым видом, но всё ещё демонстрировала характер. Софи лежала рядом, укрытая платком, будто тоже страдала за принципы хозяйки.
— Даша, — вздохнула я и попыталась коснуться её макушки, но та дёрнула головой и поджала губы. — Ты можешь сердиться, но спать нужно лечь вовремя.
— Я же сказала, что буду сидеть до утра, — буркнула она, демонстративно отводя взгляд.
Ну конечно. Строгановская кровь, чтоб её.
— Хорошо, — кивнула я. — Но в темноте сидеть страшно, а свечу на всю ночь тебе не оставят, это опасно.
Даша резко вскинула на меня глаза.
— Сказала не лягу, значит не лягу.
Мысленно досчитав до четырёх, я подошла ближе к столу и поправила край платка на Софи.
— Хорошо, посиди ещё немного. Я зайду позже.
— Не надо.
— Ладно, — покладисто согласилась я. — Тогда не зайду.
Она вздрогнула, но тут же сделала вид, что ей всё равно, а я вышла, оставив двери нараспашку.
Однако никуда не ушла. Принесла из малой гостиной стул и поставила его в коридоре неподалёку от детской — не прямо у двери, но достаточно близко, чтобы услышать, если Даша позовёт или ей станет страшно.
Села, закуталась в шаль и приготовилась сторожить последствия своих методов воспитания.
Сначала я держалась бодро, несмотря на то, что в доме становилось всё тише. Где-то приглушённо звякнула посуда, потом стихли и эти звуки.
За дверью детской было тихо, и я клюнула носом один раз. Потом второй.
На третий меня вырвал из полусна хлопок входной двери, и я резко подскочила на ноги, озираясь по сторонам. Мне показалось, что я слышу торопливый шёпот Марьи Фёдоровны, а после звук размеренных шагов. И через несколько секунд я увидела порядком уставшего Дмитрия Александровича.
На несколько секунд мы молча смотрели друг на друга. Он в служебном мундире и всё тем же внимательным взглядом.
Я — рядом со стулом у детской, закутанная в шаль.
Бровь его превосходительства медленно поднялась. Он перевёл взгляд с меня на стул, потом на приоткрытую дверь детской, потом снова на меня.
— Ольга Георгиевна, — произнёс он наконец. — Смею спросить, это что за караул?
Глава 22
Я оглянулась на распахнутые двери в детскую и торопливо приложила палец к губам.
— Тише, ваше превосходительство.
Однако для его превосходительства мой жест был как мёртвому припарка. Он не только не понизил громкость голоса, но в нём теперь слышался металл.
— Ольга Георгиевна, — отчеканил так, что мне тут же захотелось вытянуться по стойке смирно, хотя никакой воинской повинности за мной никогда и не числилось. — Объясните, почему вы находитесь здесь в такое время, и где Дарья Дмитриевна?
Из-за двери донеслось сонное:
— Папенька?
Я закрыла глаза. Ну просила же тише! И без того ситуация напряжённая.
— Ваше превосходительство, — прошептала, делая шаг к нему и снова кивая на дверь, — прошу вас, не беспокойтесь. Всё под контролем. Дарья Дмитриевна просто… — я замялась на секунду, подбирая слова, — показывает твёрдость характера.
У Дмитрия Александровича красноречиво дёрнулось веко, но на уставшее лицо быстро вернулась каменная маска начальника сыскной полиции.
— Что за вздор вы несёте? — холодно поинтересовался Строганов, игнорируя все просьбы сбавить громкость голоса. — Почему она до сих пор не в кровати?
— Потому что…
Может, плюнуть, и объяснить ему, что Даша решила проверить, прогнусь ли я под её капризы? Вот так прямо, не подбирая выражений, соответствующих этому времени.
Заодно посмотрю его реакцию и пощупаю, насколько крепкие его нервы. Я ведь тоже не железная, и тоже устала. А от меня требуется недюжинное терпение.
Дмитрий Александрович ждать не стал. Он уверенно шагнул к двери и вошёл в детскую.
Я поспешила за ним, мысленно вздыхая и предчувствуя разбор полётов.
В детской на столе догорала свеча. От неё по стенам тянулись мягкие жёлтые тени, а сама Даша сидела на стуле, подобрав ноги под себя и обняв руками колени. Вид у девочки был сонный, взъерошенный и виноватый, но подбородок всё равно держался с последними остатками достоинства.
Дмитрий Александрович остановился посреди комнаты.
— Дарья Дмитриевна, — Строганов обратился к дочери, остановившись посреди комнаты, — что вы на ночь глядя устроили с Ольгой Георгиевной?
Даша виновато посмотрела на него, затем перевела взгляд на меня. Синие глаза подозрительно заблестели.
И она выбрала наихудшую из всех возможных формулировок.
— Я доказываю, что я тоже Строганова, папенька.
Я беззвучно ахнула и прикрыла рот ладонью. Всё, мы обе влипли.
Фраза Даши подействовала на его превосходительство как красная тряпка на быка. Дмитрий Александрович медленно повернул ко мне голову и ледяным тоном приказал:
— Ольга Георгиевна, я требую объяснений. Немедленно.
— У нас с Дарьей Дмитриевной возникло… недопонимание, — вздохнув, я решила сказать полуправду.
— Недопонимание? — нехорошо прищурился его превосходительство.
Судя по интонации, слово ему не понравилось. Возможно, он только что мысленно занёс его в один список с «самоуправством», «безрассудством» и «Ольгой Георгиевной Шуваловой».
— Дарья Дмитриевна сегодня рассердилась и отказалась продолжать занятие. Я сочла нужным не уступать её упрямству, но и не доводить дело до лишней строгости, — осторожно продолжила я. — Я смотрела, чтобы она не оставалась без присмотра и не расстроилась сверх меры.
Дмитрий Александрович шумно выдохнул и на секунду прикрыл глаза. На эту же секунду мне нестерпимо захотелось взять его за руку, вывести из детской, проводить до его спальни и собственноручно накрыть одеялом. И попросить Марью Фёдоровну проследить, чтобы его не будили часов, эдак, двадцать.
Желание лопнуло как мыльный пузырь, когда он сухо спросил:
— Вы называете это воспитанием? Поощряете детские капризы?
— Мне скоро одиннадцать! — обиженно вмешалась Даша. — И я не ребёнок. Вы же сами требуете с меня спрос как со взрослой!
Теперь уже я прикрыла глаза, собираясь с мыслями. Я находилась в опаснейшей позиции — меж двух огней. С одной стороны Даша, за которую я несу ответственность, и которая нуждается во мне. С другой — его превосходительство, который в любое время мог дать мне расчёт и велеть покинуть его особняк на Садовой.