Так себе гладиатор (СИ), стр. 23

Не так, конечно, как меня. Но любила.

Едва ударил гонг, Плеть атаковала звуком. Дезориентирующий, выскребающий душу звон обрушился на меня сразу со всех сторон. Он проникал под кожу, дребезжал в зубах и сдавливал грудь, не позволяя сделать полный вдох.

Арена качнулась у меня под ногами.

На мгновение я перестала понимать, где нахожусь. Перед глазами расплылось несколько зыбких силуэтов эльфийки, и каждый держал хлыст.

Атаковать вслепую я не стала. Пригнула голову и откатилась туда, где звон терзал череп чуть слабее. Хлыст просвистел у самого лица.

Я дважды выстрелила наугад. Пули бесславно ударили в защитный барьер, но резкие хлопки раскололи звуковое марево. Один из силуэтов дрогнул, остальные распались рябью. Настоящая противница проступила слева.

Я развернулась и бросилась к ней. Хлыст метнулся навстречу. Я приняла удар на предплечье. Ремень обвился вокруг руки, и я резко рванула его на себя.

Плеть не ожидала, что я пойду на сближение. Эльфийку дернуло вперед. Я встретила ее лбом в переносицу. Удар вышел сухим и тяжелым — даже сквозь звуковой фон я услышала хруст. Песня оборвалась на высокой ноте, вместе с ней дрогнуло и красивое лицо Плети. Я не дала ей времени прийти в себя: колено в живот, локоть в плечо, подсечка. Она рухнула на одно колено, песок брызнул из-под сапога, но ладонь уже ударила по земле.

Звуковая волна взорвалась снизу. Воздух задрожал, будто над Ареной лопнула гигантская струна. Меня подбросило, внутренности свело от грохота, а при падении плечо обожгло песком. Я перекатилась, закрывая голову предплечьем и уходя с линии атаки. Хлыст просвистел там, где только что была моя шея. Второй удар все-таки достал — рассек плечо, по коже потекло горячее. Но нет худа без добра — боль прорезала навязанный песней морок и вернула сознанию ясность.

Плеть наседала, не давая подняться. Я пригибалась, уходила в сторону, пропуская хлыст на волосок от виска, и заставляла себя не слушать — не сам звук, а то, что он пытался сделать с головой. Еще шаг. Еще один. Я двигалась медленно, неточно — чудовищный скрежет сводил мышцы судорогой. Противница была уверена, что загнала меня, и потому раскрылась.

Я рванулась навстречу. Хлыст прошел мимо, а моя ладонь коротко и точно ударила по ее запястью. Пальцы Плети разжались. Оружие отлетело в песок, блеснуло под прожекторами и с сухим шорохом закрутилось у самого барьера.

Я перехватила ее руку, вывернула за спину и одновременно ударила по ногам. Плеть дернулась, попыталась рвануться, но я уже прижала ее к песку коленом между лопаток. Публика взревела. Для зрителей это смотрелось красиво: стремительный бросок, хруст суставов, прижатая к земле противница.

Я тяжело дышала, чувствуя, как кровь хлещет по плечу. Потом достала травматический пистолет и уперла ствол Плети в висок.

— Все, — сказала я, перекрывая гул трибун. — Допелась, голубушка.

— Ты так меня презираешь, — голос Плети звучал мелодично и ровно, словно она не была зафиксирована болевым хватом. — Но я сделала то, что сделала, ради своего народа. Ради своих.

Я слегка удивилась: зачем она говорит о четвертом испытании сейчас? Потом вспомнила, что, когда мы пересекаемся где-нибудь в беспокоях, я просто ее игнорирую. Уже так привычно, что давно перестала обращать на это внимание.

— А Юсуф для тебя, значит, оказался недостаточно свой? — спросила я.

— Привязанности приходят и уходят, а принадлежность к народу — это навсегда, — твердо сказала Плеть. — Ты бы тоже так поступила на моем месте.

Я не стала тратить дыхание на бесплодные препирательства. Браслет противницы вспыхнул красным.

Плеть поднялась, стиснув зубы, и посмотрела на меня с той смесью злобы и усталости, которую я видела у многих здесь, на Дневной Арене. Мне было уже не до нее. Я развернулась к трибунам и вскинула руки, привычно просияв. Зрители взорвались криком.

Я обвела глазами заходящиеся в восторге лица — и на мгновение почувствовала то же, что в порту, во время инициации Страйка. Мы со зрителями были сейчас на одной волне, в одной стихии. Это напоминало тот всплеск, хотя, конечно, в тысячу раз слабее. Пожалуй, неуловимая магия Арены в чем-то родственна социальному инстинкту, который у снага реализуется через инициацию вождя. Быть может, вообще грань между эфирными воздействиями и нашими глубокими, неосознаваемыми побуждениями в действительности куда тоньше, чем принято считать.

Но думать об этом теперь было некогда. Я вскинула руки и закричала:

— Порт Касабланки! Это для тебя! Этот бой я посвящаю тем, кто не боится за себя постоять! Вместе! Вместе мы — сила! Порт Касабланки! Мы еще всем покажем!

Зрители ревели, и я знала: сегодня меня вызовут на поклон еще раз. Так и случилось — медики едва успели перевязать мне плечо. Зрители не расходились так долго, что служители стали нервно поглядывать на часы — им уже следовало готовить Арену к вечернему выступлению. К настоящему шоу, а не какому-то там дешевому дневному мероприятию для портовых рабочих!

Наконец меня отпустили. Когда я вышла из душа с рассыпанными по плечам влажными волосами, то обнаружила, что в беспокоях, кроме Ахада, меня ждет еще кое-кто.

Коготь.

— Привет, привет! — завопила я. — А что чемпион из Семерки забыл в этом обиталище убогих дневных бойцов?

— Я посмотрел твой бой, — сказал Коготь.

— И что скажешь?

— Тебе ответить вежливо или честно?

Я перестала улыбаться.

— Ну давай, режь правду-матку, безжалостный ты пещерный орк.

— Ты теряешь класс, — сказал Коготь. — Знаешь, отсутствие сильных противников сказывается. Прошло всего пять месяцев с выпуска, а ты уже сдаешь.

— С чего бы это?

— Ты стала расхлябанной. Полагаешься на импульсы, забывая о работе корпуса. Бьешь от плеча, а не от бедра. Смещение веса запаздывает. Но самое скверное — ты заранее знаешь, что противник не опасен. Бой требует уважения даже к слабому врагу. А ты держишься на песке, как ярмарочный фигляр.

— Ты что это, Коготь, в ланисты податься решил? — обиженно протянула я. — Совершенствуешься в искусстве портить настроение? Не всем же быть чемпионами и противостоять лучшим! Кому-то надо и дневные шоу отрабатывать.

— Это скоро может измениться, — сказал Коготь. — У тебя ни одного проигранного поединка, чего нельзя сказать о других. Кажется, намечаются изменения, и тебя вполне могут перевести в Десятку.

Я нахмурилась. Это было не совсем то, чего я хотела — потому что разлучило бы меня с моими зрителями, с моей аудиторией. С другой стороны, на Арене было всего три тысячи мест, а в порту работало полсотни тысяч разумных, и денег на билеты, даже на дневные, у большинства из них не было. Все равно они в основном смотрели записи. Быть может, мое восхождение не так уж разорвет нашу связь?

Кстати, если меня действительно переведут в Десятку, то случайно ли именно сейчас? Я напряженно ожидала последствий беспорядков в порту — и своего в них участия. Однако ни для порта, ни для меня они не наступили, по крайней мере, каким-то явным образом. Высокое начальство предпочло сделать вид, будто ничего экстраординарного не случилось. Руководителей Юниона не тронули — сообразили, должно быть, к каким последствиям это может привести. Хотя никто из них не инициировался, как Страйк, рабочие порта, далеко не только снага, успели ощутить себя единым организмом, защищающим каждую свою часть.

Что-то еще сегодня зацепило мое внимание, хотя я тогда не успела об этом подумать. Ах, да: среди зрителей было много снага, в основном молодых, с выкрашенными в яркие цвета дредами — такими же, как у Страйка. Ну, это еще не самая деструктивная форма почитания своего вождя…

Лично для меня тоже никаких особенных последствий не наступило. Но я впервые задумалась, насколько же на самом деле странная штука — гладиаторский контракт. Его абсолютно невозможно расторгнуть по инициативе любой из сторон, даже по обоюдному желанию. Арена не закрывается никогда, представления шли и во времена эпидемий, голода и войн — даже когда боями был охвачен сам город. Гладиаторов никогда не увольняют и не отпускают. А что происходит, если гладиатор начинает вести себя неподобающе, например, совершает тяжкое преступление? Допустим, казнь можно отложить до конца Сезона, но будут ли гладиатора привозить на бои прямо из тюрьмы? А что произойдет, если он просто откажется сражаться? Что в действительности означает мой статус? Я пообещала себе закопаться в этот вопрос как-нибудь потом, когда слегка разгребусь с более насущными делами.