Освобождение Агаты (сборник), стр. 103

После смерти бабушки хорошенькая сероглазая Света очень хорошо поняла, что спасение ее — только в удачном замужестве, и желание поскорей выйти замуж стало у нее таким навязчивым, так высвечивалось в ее глазах при знакомстве с любым симпатичным парнем, что все они рефлекторно отшатывались, чуя неминуемые серьезные проблемы в ближайшей перспективе. Ее готовность идти на все и сразу, чтобы задобрить сговорчивостью и покорностью предполагаемого супруга, обычно быстро и цинично использовали, не желая упускать удачный шанс, — и почти тотчас предусмотрительно сбегали, оставляя Свету то беременной, то попросту подвергнутой очевидному надругательству.

Сегодня вечером она снова убито ковыляла после смены на высоких каблуках по нескончаемому коридору их реабилитационного центра, где даже стоящих кавалеров среди больных было днем с огнем не сыскать: все сплошь козлы старые — инфарктники и инсультники, да еще сильно поломанные всякие — какой с таких прок… Слаще шоколадки от них ничего не видела — вот и сегодня дедок из отдельной — говорят, сам хирург, на работе сгорел — торжественно преподнес ей на выходе большую шоколадину с изюмом и орехами, взамен попросив опустить в почтовый ящик письмо. Ну, конечно, к компьютеру, небось, не знает, с какой стороны и подойти — неужели еще любовные письма строчит какой-нибудь климактерической развалине? Конь-то с яйцами оказался, скажите пожалуйста! Жена от него не отходит, а он еще на сторону зыркает… Мельком глянув на конверт, Света почти разочарованно убедилась, что у адресата мужское имя, заученно поблагодарила за презент и сунула письмо в глубокий накладной карман своего старушечьего зимнего пальтишка: что ей, жалко, что ли, — почта-то за углом направо, прямо напротив остановки… Поганое все-таки пальто, она бабушкино сама, как смогла, для себя перешила… Как бы это извернуться с деньгами и наскрести на легкий модный пуховичок… практичный какой-нибудь, черненький… Ага, пуховичок, как же! За айфон еще почти год выплачивать, и абонемент в фитнесс-клуб — сплошное разорение, но без него никак: где еще с денежным парнем познакомишься? Еще раз кивнув оказавшемуся никаким не героем-любовником инфарктнику из полулюкса, она поплелась к вестибюлю, мысленно уговаривая себя выкинуть уже из головы Кирюху и заняться серьезными поисками нового ухажера. Обычно, в очередной раз покинутая, Света горевала недолго, лихорадочно ища и быстро находя столь же недолговечную замену неверному возлюбленному, но Кирюха, черт, зацепил ее чем-то не на шутку. Ласковый был, щедрый: вот золотой кулончик с фианитом подарил, сережки к нему обещал, если хорошо себя вести будет, — уж она ли не старалась! Специально порнуху ночами смотрела, хоть и с души от нее воротило, — не как забаву, а как учебное пособие: потом такие кренделя в постели выписывала, только держись! А Кирюха все равно пропал. Даже не позвонил ни разу, сам — вне зоны, хоть волком вой, — а с квартиры съехал… Другой бы с глаз долой — из сердца вон, а тут прям заноза какая-то, сил нет, как душа болит… Как вспомнит Света, какие у него глаза наивные, как у десятиклассника, руки большие, теплые и шершавые — в автосервисе компаньон, кузовщик классный, бабло особо не считает, тачку даже не в кредит брал — так и сожмется у нее где-то там, в глубине… Трезвым никогда на нее руку не поднимал — не то, что папаша! Ну, а если выпивши, — так ведь не часто же… Зато потом всегда подарок дарил — из косметики, что она просила, или сумочку там, — и не скупердяйничал…

Втянув голову в плечи, Света шагнула в раннюю городскую темень — да не крути ты башкой, дура, нет там его машины, он про тебя и думать забыл! — и повернула направо, подставив спину хваткому колючему ветру.

«Би-бип!» — весело раздалось позади.

Казалось бы, все машины гудят одинаково — а ведь она узнала, узнала, узнала — как родной голос! — и уже летела, оскальзываясь и еле ловя равновесие, туда, где у распахнутой дверцы знакомого «Фольксвагена» цвета голубиного крыла, стоял, подбоченясь, Кирюха — ее Кирюха! — и призывно махал рукой…

Они встретились так, словно не расставались ни на день. Кирюха сыпал деньгами и поцелуями — «Гуляем, Светок, один раз живем!» — немедленно повез ее в стильный ресторан, где сразу красиво поставил на место нерасторопного халдея — «Совсем офигела обслуга!» — и заказал бадейку красной икры; потом самолично выбрал ей дорогие духи во французском магазине, изрядно погоняв по нему заносчивую консультантшу, — у той аж рожа вытянулась, вот была умора! После этого поехали в бутик верхней одежды, где Света весело перемерила все фирменные пуховики и, когда остановилась на скромном, сталистого цвета, — Кирюха самолично сорвал его с девушки и швырнул в продавщицу: «Яркое давай неси, лохудра, а не ватники для зэчек нам подсовывай!» — и застегнул на обомлевшей подружке обалденное пуховое полупальто, шелковисто-розовое, невесомое, о каком она и мечтать не смела. «Да не заворачивай ты нам обноски! Кому она нужна, эта рвань, в помойку выкинь… А сдачу себе забери!» — и, заплакав от счастья, Света выбежала из магазина вся красная. Они прошвырнулись вдоль заваленной осколками льдин Малой Невки — там он стащил подругу по обледенелым ступенькам вниз, к спуску, и наскоро не по-детски прижал в темноте к гранитной стене — она даже лбом немножко ударилась — но перетерпела, ничего: сегодня-то уж он полное право имел, на что тут обижаться! — и снова повел в ночной ресторан, где хищно и весело уплетал кровоточащее мясо, отрезая куски и пихая их на вилке ей в рот, — она осторожно жевала, скрывая отвращение, но понимая, что это — особая льгота, и благодарная за нее. Задавать Кирюхе вопросы про его безвестное долгое отсутствие Света, конечно, не посмела, благо суровый урок о том, что у мужчины могут быть свои неотложные дела, за которые он никому не обязан отчитываться, был вколочен в нее давно и не им, — потому он смотрел на спутницу благодушно и степенно рассуждал, откинувшись на мягкую кожаную спинку дивана:

— Больше ты туда не вернешься. Не хватало еще, чтобы моя баба горшки за старперами выносила. Рожать будешь. Парней, девок — все равно кого. Штуки три. Смотри: справишься — так и распишемся, чего там. Хазу я новую снял, увидишь сегодня, даже кондей есть. Барахло твое завтра от бати вместе увезем, чтоб граблями своими не размахивал… А если морду его видеть не хочешь, — в чем есть тебя заберу, делов-то…

Слезы давно уже струились из глаз Светы, как у голодного крокодила, лились в тарелку, капали с подбородка — от принудительно выпитой бутылки красного вина, от жалости к себе и от за себя же — радости… Размазанный ее рот помимо воли растянулся в некрасивое корытце и выдал тонкий, жалобный бабий вой:

— Забери меня отсюда, Кирюшенька-а… Ой, забери ты меня отсюда-а-а…

Он сочувственно перегнулся к ней через стол:

— Не вопрос. Только откуда забрать, Светок? Не понял — тебя откуда забрать-то?

victorial971:

Дорогие форумчанки! Пишу вам первый раз, хотя уже больше года постоянно читаю ваш форум. А история моя такова…

6 сентября 2017 г.

Букино — Новый Иерусалим.

Синдром Амнона

Всего третье их свидание — а уже подступала четверть века знакомая скука. Раньше, по молодости, он еще покупался на коварную улыбку надежды: мол, уж на этот-то раз настоящее! Не может же такая сила влюбленности и безумия каждый раз растрачиваться впустую! Но прекрасно растрачивалась. Собственно, Михаил в женщин не влюблялся — он ими внезапно, как тяжелым токсическим гриппом, заболевал. Никаких определенных критериев отбора он не знал и знать не хотел, даже и понять такого не мог: как это — один млеет от тоненьких глазастых брюнеток, другому подавай пышных блондинок в локонах, третий без ума от кукольных мордашек, четвертый ведется на классический профиль — и так далее, до бесконечности… Михаила же в каждой отдельно взятой женщине цепляла какая-нибудь лишь ей присущая деталь, заметив которую, он чувствовал легкий укол в непознанных недрах организма (наличие души последовательно и грамотно отрицал), и с той секунды на личном безмятежном существовании можно было ставить уверенный жирный «хер». Как филолог он знал, что это всего-навсего законный родитель буквы-раскоряки «ха», а глагол «похерить» в самом недавнем прошлом имел лишь прозаическое значение «перечеркнуть крест-накрест», и даже педантом-Набоковым использовался без всяких интеллигентских сомнений. Впрочем, в случае Михаила, буква «ха» тоже годилась на очередное перечеркивание его спокойной и правильной жизни — годилась в смысле «Ха-ха-ха, получи опять — а не опять, так снова». Со временем он привык и уже не роптал…