Человек государев 9 (СИ), стр. 48
— Скажите, Арсений Степанович, — окликнул я Горикова. — Дядя никогда не рассказывал вам о том, чем он занимался, выйдя на пенсию?
Гориков покачал головой.
— В подробностях — нет. Николай Никанорович был скрытен. Не подумайте, что он мне не доверял, просто… Ну, вы понимаете.
— Понимаю, — улыбнулся я. — Сам работаю в том же ведомстве. И я ни в коем случае не…
— Ох! Михаил Дмитриевич! — Гориков даже остановился. — Простите, ради бога, не сказал вам сразу! Собирался, да тут с этим Федькой так всё закрутилось…
— Что не сказали? Успокойтесь, Арсений Степанович, чего вы так взволновались?
— Архив, Михаил Дмитриевич! — Гориков всплеснул руками. — Архив вашего уважаемого дяди. Незадолго до смерти он передал его мне на хранение. Я удивился, спросил — куда же мне-то? Неужто будет сохраннее? У меня, изволите ли видеть, девятеро детей, да ещё сестра супруги на иждивении, она в юности повредила спину и не может ходить. А квартира тесновата, и что в ней творится — полагаю, сами можете представить. А Николай Никанорович ответил, что, мол, оттого искать архив у меня никому в голову не придёт. И что передать эти бумаги я могу лишь его превосходительству Ивану Карловичу Коршу, главе московского управления Коллегии, либо вам. Никому другому — это он особенно подчеркнул — бумаги отдавать не следует и не следует даже говорить, что они находятся у меня.
— Вот как, — обронил я.
— Да-да, Михаил Дмитриевич! Я понимаю, что час уже поздний, но, быть может, вы прямо сейчас их заберёте? Я тут недалеко живу.
Всю оставшуюся дорогу Гориков приносил мне извинения за то, что не вспомнил про архив сразу, и за то, что дома у него тесно. Он не может меня пригласить в гостиную, потому что там ночует гувернантка старших дочерей — больше негде. Он давно ждёт повышения в чине и прибавления жалованья, за него и Николай Никанорович пытался хлопотать. Но не вышло, потому что, по словам Николая Никаноровича, совсем они там в столице страх и совесть потеряли. И чин Горикову зажимали намеренно, чтобы досадить его бывшему начальнику. Кому-то в столице дядя в своё время серьёзно перешёл дорогу. Оттого он и на пенсии оказался рано, мог бы ещё служить да служить — здоровье позволяло.
Я Горикова не перебивал. Слушал и мрачнел всё больше.
Архив дяди, тяжёлый ларец из красного дерева, Гориков вынес в прихожую.
— Уф-ф, прямо камень с души! Верите ли — ужасно я переживал, что у себя храню. Хоть тут и защита надёжная, да всё же мало ли что. Вдруг дети доберутся.
— Понимаю, — кивнул я, глядя на вороха одежды на вешалке, два ряда разновеликих галош и деревянную лошадку, от мочального хвоста которой остался жалкий огрызок. Видно было, что лошадка катает на себе не первого гориковского отпрыска. — Благодарю вас, Арсений Степанович! Надеюсь, ещё увидимся.
В доме дяди меня, по счастью, никто не дожидался. Неудивительно: ночь на исходе, скоро рассвет. Если Зинаида Андреевна и планировала совместно со мной составить коалицию против двух других претендентов на наследство — не выстояла, легла спать.
Я тихо прошёл в дядин кабинет. Архив собирался до самого своего отъезда держать там, где он находился прежде. Плетение Захребетника на подставке ни один Кудлатов одолеть не сможет.
«Открывай ларец! — поторопил меня Захребетник, когда я затворил за собой дверь. — Завещание тоже наверняка там. Давай хоть на него посмотрим».
«Н-ну… В принципе, дядя сказал Горикову, что бумаги можно передать Коршу или мне. Значит, от меня он ничего скрывать не собирался…»
«Да не собирался, не собирался! Открывай уже».
Я снял защитное плетение и открыл ларец.
Он был плотно набит картонными папками и отдельными исписанными листами. А сверху лежал простой белый конверт без марки. Не заклеенный, с единственной надписью: «Мише».
«Это, видимо, на случай, если первым архив откроет Корш, — заметил Захребетник. — Что там, ну?»
Я открыл конверт.
'Дорогой Миша!
Не знаю, наберусь ли я решимости при жизни сказать тебе эти слова или написать их в письме. Не люблю сантименты, всё мне кажется, что какая-то пошлость выходит. А сказать надо, слова-то важные.
Я прожил долгую жизнь, и чего в ней только не было. Кто-то меня проклинал, кто-то руки мне целовал. Всякое бывало, а всё ж казалось, что чего-то важного я не сделал. До тех пор так было, покуда у меня на пороге не появился ты. И с того дня — поверишь ли — внешне как будто ничего не изменилось, а душою стал я спокоен. Уверенность появилась, что жизнь свою прожил не зря. Того же хочу и тебе пожелать и благословить тебя.
Будь счастлив!
С любовью, Николай Егоров.'
Руки у меня затряслись. Глаза застлали слёзы. Я уронил записку и долго сидел на полу, глядя на открытый ларец.
«Он правильно сказал, — серьёзно, непохоже на себя, обронил Захребетник. — И понял всё правильно. Не зря жизнь прожил».
«Понимаю. Но и умереть дядя должен был не так!» — Я со злостью ударил кулаком по ковру.
«Но ты ведь нашёл его убийцу. Он бы гордился тобой… Погоди, Миша. Там ещё что-то есть. На другой стороне листа».
Я перевернул лист и увидел рисунок.
Круглый циферблат, стрелки показывают шесть часов. И две дуги по краю, тоже со стрелками. Одна как будто ведёт минутную стрелку к цифре три, другая часовую — к цифре девять.
«Что это? Зачем? Ничего не понимаю…»
И вдруг, не успев даже договорить, я вспомнил.
Стол в беседке, который так меня удивил! Столешница в виде циферблата!
Я спрятал ларец с архивом в тумбу. Захребетник наложил плетение, и я выбежал в сад.
Начинало светать, в магическом огоньке нужды не было.
Повинуясь какому-то возникшему вдруг убеждению, что делать надо именно так, я надавил одной рукой на минутную стрелку, вырезанную на столешнице, другой на часовую.
Стрелки под моими руками просели, а затем вдруг поднялись вверх, оказавшись выше поверхности крышки. Я почувствовал, как от стола хлынула магия.
За стрелки я взялся, уже не сомневаясь, что всё делаю правильно. Установил минутную на цифру 3, часовую на 9.
Крышка стола начала крениться. Она поднималась до тех пор, пока не встала вертикально.
В толстой ножке, сделанной из цельного бревна, я увидел нишу. В ней лежал лист гербовой бумаги.
Завещание. Всё своё движимое и недвижимое имущество статский советник Николай Никанорович Егоров оставлял внучатому племяннику Михаилу Дмитриевичу Скуратову. Слугам приказывал до конца жизни выплачивать пенсию в размере жалованья. Больше в документе никто упомянут не был.
«А старик камердинер прав оказался, — сказал Захребетник, когда мы шли к дому. — Всё — тебе. Никаких Варвар и Аполлонов, несмотря на их жизненные катастрофы».
«Угу. Но я, хоть убей, не понимаю, для чего было так хитро прятать завещание?»
«Вот это как раз очень просто. Чтобы никто, кроме тебя, его не отыскал. Дядюшка, видимо, слишком хорошо знал, что представляют собой так называемые наследники. С них сталось бы хоть выкрасть документ, хоть подменить. И заметь: старик как в воду глядел. Один из родственничков даже убийством не побрезговал… Не удивляюсь, если пожар в конторе присяжного поверенного — тоже дело рук этого Стрешнева».
«Вероятно. Но почему Стрешнев думал, что дядя оставит всё его матери?»
«Так он, скорее всего, не думал. Но что-то ведь ей должно было достаться! Хоть какая-то часть. Если бы завещание не нашлось, имущество разделили бы между родственниками. Хотя с этого фрукта сталось бы и подложный документ предъявить».
«Да уж. Пожалуй…»
«И твой дядя принял единственно верное решение, — закончил Захребетник. — Спрятать завещание таким образом, чтобы добраться до него мог только ты. Стол — не просто шкатулка с секретом, там ещё и магическая защита включалась. Если бы кто-то даже ухитрился случайно надавить на стрелки, дальше ничего бы не произошло. Повернуть их мог только маг — а других магов, кроме тебя, среди наследников нет… Стол-то закрой. Глядишь, пригодится ещё шкатулочка. Она ведь теперь твоя — так же, как эта беседка, дом и всё остальное имущество».