Лекарь Фамильяров. Том 15 (СИ), стр. 6

— Ну точно, — сказал я и сел на пятки. — Алкоголь.

— Что? — переспросила Олеся.

— Он пьян, Олесь. Твой грелень пьян. Зрачки, тонус, дыхание, запах. Пьян в стельку, по-простому говоря, на свой вес ему хватило бы столовой ложки. Отоспится. Воды поставь рядом и лампу убери, ему от света хуже.

Плюшка, пока я говорил, перешла на лежанку Рогалика, обнюхала его от носа до хвоста, недовольно фыркнула и легла рядом, прижавшись боком к его боку. Греть. И я не стал ей мешать, от тепла ему точно не будет хуже.

Олеся смотрела на меня, не убирая ладони с его бока.

— Как? — она присела рядом, на корточки, и провела ладонью по его боку, рядом с моей. — Миш, как? У нас никто не мог. Марина не могла, она им со стола ничего не даёт, она за этим следит строже меня. Посетители их гладят, и всё, кормить им нельзя, у нас табличка висит. Всё строго по твоим предписаниям, корм по часам, вода, я сама меняю. Я проверила под подоконником, когда его сняла. Ничего.

— Непонятно, — согласился я. — И непонятно, как он это выпил. Случайно он не мог, грелени резких запахов не любят, он бы к рюмке не подошёл, он бы от неё отвернулся и ушёл в угол. Значит, кто-то дал. И дал так, чтобы он выпил.

— Кто? — прошептала она.

— Это я дал, — произнёс кто-то за нашими спинами.

Голос шёл из зала, через открытую дверь каморки. Мы оба обернулись.

За ближним к подсобке столиком, спиной к залу и лицом к нам, сидел человек в тёмном пальто, с чашкой чая, над которой ещё шёл пар. Он сидел удобно, положив локоть на спинку соседнего стула, и смотрел на меня с усмешкой, которую я хорошо помнил. С нашей последней встречи в этом лице ничего не изменилось.

Золотарёв.

Вениамин Аристархович сидел в кафе Марины, через дорогу от моей клиники, и пил чай. С ним у нас уже был конфликт в начале моей карьеры из-за Искорки, и не только.

— И то, что сам он не мог, это ты зря, — он усмехнулся шире, не меняя позы. — Плохо в зверях разбираешься, Миша. Я ему блюдечко поставил, а он лакал. Только шум стоял. Сам, — и он улыбнулся.

Глава 3

Я поднялся. Олеся осталась у лежанки, с ладонью на боку Рогалика, она смотрела в дверной проём, туда, где сидел человек в тёмном пальто. Плюшка подняла голову, проводила меня взглядом и снова легла.

Я остановился у его столика. Золотарёв кивнул на стул напротив себя и подвинул ко мне вторую чашку, которую я до этого не заметил.

— Садись, Миша, чай стынет, — он убрал локоть со спинки соседнего стула. — Я за тебя заплатил.

— Зачем вы напоили зверя, Вениамин Аристархович? — спросил я, не трогая чашку.

— Давно хотел посмотреть, как ты живёшь, — он отпил из чашки, подержал чай во рту и проглотил. — Клиника у тебя выглядит прилично. Вывеска новая, стекло мытое. А грелень славный. Лакал как родной, я ему второе блюдечко чуть не налил, да пожалел.

Это был ответ на другой вопрос, и он знал, что я это понял. Я стоял над ним и смотрел на него, размышляя с чего начать, что он скрывает и сколько у меня времени.

Пальто на нём было тёмное и дорогое, с таким ворсом, который не мнётся от спинки стула. Белого костюма-тройки, в котором он впервые вошёл в мою клинику, я не увидел, зато трость была та же, прислонённая к столу, с серебряной волчьей головой на набалдашнике, потёртой до тусклости там, где за неё брались. Загар был свежий, не питерский. Зубы, когда он усмехался, блестели золотом ровно так, как я помнил.

Он никуда не торопился, сидел развалившись, и за то время, что я стоял, он дважды посмотрел на телефон, лежавший на столе. Взгляд был короткий, экран оставался тёмным.

Он никуда не спешил и при этом ждал сообщения. Я это отметил и положил рядом с остальным.

— За отравление зверя в заведении полагается протокол, — сказал я. — Я его сейчас и составлю. Марина!

Марина вышла из кухни, вытирая руки полотенцем, и остановилась у прилавка. Половник она с собой не взяла, и это, по-моему, был хороший знак для Золотарёва, но временный.

— Марина, этот человек напоил Рогалика спиртным, — я показал на него. — Налил в блюдечко и подождал, пока зверь выпьет. Рогалик лежит в каморке, отоспится, но это сделал он.

Марина посмотрела на Золотарёва, потом на блюдечко, на чашку с чаем, из которой он только что отпил.

— Вон из моего кафе, — отрезала она. — И чай ваш мне не нужен, заберите свои деньги. Тут не наливают. Тут зверям даже со стола не дают, а вы им спиртное.

Золотарёв не спорил. Он достал из внутреннего кармана купюру, положил её на стол поверх чека за оплаченный чай, разгладил ладонью и встал. Поднимался он легко, без опоры на трость, которую он взял уже стоя, как зонт.

— Миша, я пришел не прощаться, — он застегнул пальто на верхнюю пуговицу. — Здороваться. Видеться мы с тобой теперь будем чаще. Когда именно, ты поймешь сам.

— Что вам нужно? — спросил я в лоб.

— Пока ничего, — он усмехнулся, и золото снова блеснуло. — До встречи.

Он прошёл между столиками к выходу, ни на кого не глядя, посетители смотрели в свои чашки. У двери телефон у него в руке вздрогнул, я это увидел по тому, как дрогнули пальцы. Он посмотрел на экран, улыбнулся ему шире, чем улыбался мне, и вышел. Дверь за ним закрылась.

Я стоял посреди зала и считал. Он ушёл ровно тогда, когда в руке дрогнул телефон. Это настораживало сильнее всего, того, что он успел сказать, вместе взятого. Ему написали, когда уходить, и это означало, что работает он не один.

— Это кто? — Марина смотрела на дверь. — Михаил Алексеевич, это кто вообще такой? Вы его знаете?

— Знаю, — я взял со стола чашку, которую он мне подвинул, и отставил на соседний столик. — Старый знакомый. Марина, его сюда никто не звал. Если он придёт ещё раз, не сажайте его, скажите, что мест нет, он поймёт. Рогалика до вечера не беспокоить.

Она кивнула и ушла обратно на кухню, а я вернулся в каморку.

Олеся сидела на корточках в той же позе, с ладонью на боку Рогалика. Плюшка лежала рядом с ним, прижавшись, и дышала ему в шею. Рогалик смотрел в стену.

— Кто это? — тихо спросила Олеся.

— Старый клиент, — буркнул я. — Очень старый, ещё с тех времён, когда у меня была одна кушетка и я сам мыл полы. Потом расскажу, Олесь, сейчас дай мне на него посмотреть.

Она посмотрела на меня, и я видел, что ответ ей не нравится, но переспрашивать при Рогалике она не стала. Золотарёва она не узнала, в тот раз она видела его издалека и один раз. Я присел рядом, положил ладонь Рогалику на грудь, под переднюю лапу, и подержал. Ядро било ровно, в том же ритме, что полчаса назад. Зрачок на свет из двери сузился так же лениво.

— Воду оставь, лампу убери, до вечера его не трогать, — я поднялся. — Не кормить. Проснётся, выпьет миску, попросит ещё. К вечеру будет бегать. Если начнёт дрожать или его вырвет, сразу звони.

— Вечером, все расскажу Олесь, сейчас мне надо в клинику.

Я быстро прошел в клинику и у двери поймал себя на том, что оглянулся на кафе.

В эти полчаса шёл обычный пятничный приём. Смолина отпускала парня с клеткой, стоя у двери кабинета и договаривая ему про капли, Люба за стойкой переписывала его карту в журнал, Пухлежуй лежал под её стулом и во сне перебирал лапами. Феликс сидел на жерди у окна с закрытыми глазами.

Дверь распахнулась от толчка плечом, и в приёмную вошла женщина лет сорока с переноской в обеих руках. Она шла к стойке, плача и говоря на ходу, и ни одного из этих занятий не прерывала.

— Он умирает, — с порога заявила она. — Девушка, он умирает, вы понимаете, он стоит дороже всей вашей клиники вместе с вывеской, я ближе ничего не нашла, у меня навигатор показал вас. Инна Львовна. Где врач? Мне нужен врач, сейчас, не через пять минут.

Переноска была дорогая, с окошком из толстого стекла. За окошком сидел зверёк размером с кошку, и Люба, наклонившись к стеклу, прищурилась, шерсть у зверька была из кристаллов. Под лампой над стойкой она переливалась синим и зелёным, и от каждого вдоха по ней шла волна.