Лекарь Фамильяров. Том 15 (СИ), стр. 51

— Утром в травмпункт, — я отпустил его руку. — Как только сменитесь. Не к обеду, не после сна, сразу. Скажете им слово «лимфангит», они поймут. Им нужно будет назначить антибиотик, сами вы его не выберете.

— Так смена до восьми.

— Значит, в восемь ноль пять.

Павел посмотрел на полосу на своём предплечье, кивнул и хотел что-то сказать, но за окном подсобки по стене прошёл свет фар. Он повернулся к окну.

— Фургон, — выдохнул он. — У ворот встал.

Сунув набор в сумку, я выпрямился.

— Подсобку прикройте, — сказал я. — Переноску не трогайте. Ты, — я наклонился к тряпке, — сиди тихо.

— Есть сидеть тихо, — шёпотом ответила мышь.

Мы вышли во двор втроём, считая Пуховика. У ворот стоял белый фургон без надписей с включёнными габаритами. Из кабины вышли двое.

Старшему было лет сорок пять, он был в тёмной куртке и кепке. Он подошёл к калитке неторопливо, держа папку под мышкой. Младший, повыше, в капюшоне, остался у фургона и курил, глядя на вольеры.

— Доброй ночи, — сказал старший через калитку. — Мы звонили. По поводу летучей мыши.

— Я помню, — Павел открыл калитку, но остался в проходе. — Только у нас ночью выдачи нет.

— Мы ненадолго. Это наша мышь, — старший достал из папки лист и протянул Павлу. — Питомник. Вот договор, вот печать. Зверь ушёл при перевозке, мы весь вечер ездим, ищем. Ты ж его взял на Химиков?

Павел посмотрел на лист, не беря его в руки.

— Ночью выдачи нет, — повторил он. — Только через ветврача, по акту. Утром.

— Слушай, ты один тут, с ручкой, ночь на дворе, — старший говорил спокойно и даже немного сочувственно. — Зачем тебе с этим возиться до утра? Отдашь, распишемся где надо, и иди спи. Никто не узнает, что ты его вообще видел.

Подойдя, я встал рядом с Павлом. Пуховик вышел следом и остановился у моей ноги.

— Доброй ночи, — вежливо отозвался я. — А чип у вашего зверя есть?

Старший перевёл на меня взгляд, оглядел с головы до ног, потом посмотрел на барса.

— А вы кто будете?

— Доктор. Руку товарищу смотрел, он на вызове пострадал, — я кивнул на повязку Павла. — Так чип есть?

— Чипа нет, — спокойно сказал старший. — Питомник до продажи не чипует, это делает владелец, когда регистрирует. Всё по закону. Вот договор с питомником.

Ответ у него был готов заранее и отскакивал от зубов. В свете фонаря я разглядел договор: шапку с реквизитами и печать с подписью внизу. Название питомника на печати не читалось.

— Питомники чипуют до продажи, — сказал я. — Номер регистрируют на питомник, даже если владелец ещё не вписан, иначе чип не читается. Паспорт на бланке Гознака у вас есть?

— Это у больших питомников так, — старший даже не моргнул. — Паспорт тоже владелец оформляет. Доктор, вы же знаете, как это делается.

— Знаю. Поэтому и спрашиваю. Без чипа и без паспорта этот зверь сейчас ничей, а у такого зверя на этом пункте один порядок: утром ветврач, акт, документы. Приезжайте утром со своим договором, Григорьич его посмотрит.

— Григорьич, — повторил старший. — Хорошо. Знаем Григорьича.

Младший у фургона бросил окурок, наступил на него и, обогнув старшего, пошёл через двор к подсобке, к полоске света из-под её двери.

— Мы только посмотрим, — бросил он на ходу. — Наш или не наш.

Я сделал четыре шага и встал спиной к двери подсобки.

— Ночью не смотрят.

Младший остановился в метре от меня. Он был выше меня на голову и, судя по тому, как стоял, привык решать вопросы своим ростом. Пуховик прошёл между нами, развернулся к нему мордой и зарычал, низко, утробно. Изо рта у него пошёл белый пар, и на ботинки младшего, на чёрную кожу, осела россыпь мелких колючих снежинок.

Младший посмотрел на свои ботинки и поднял глаза на меня.

— Это государственный пункт, — сказал я, не повышая голоса. — Тут на смене сотрудник, который при исполнении. Я свидетель. Вам сюда ночью без ветврача и без акта ходу нет, и вы это знаете лучше меня, раз вы звонили сюда и спрашивали. Если зверь ваш, утром вы его получите по закону. Если вы сейчас пойдёте мимо меня, утром тут будут разговаривать уже про вас.

Младший оглянулся на старшего. Старший постоял, глядя то на меня, то на Павла с его рукой, и я видел, как он прикидывает. Много времени это у него не заняло.

— Пошли, — кивнул он младшему. — Доктор прав. Утром приедем, с бумагами. Всё будет по закону.

Младший отступил на шаг, потом ещё на, и пошёл к фургону, обходя Пуховика по широкой дуге.

Старший достал из кармана телефон и сфотографировал меня со вспышкой, в упор.

— Для отчёта, — пояснил он. — Чтобы знать, с кем говорили. Как вас по имени, доктор? Адресок, телефончик? Вдруг утром вопросы будут.

— Утром вопросы будут к Григорьичу, — я не двинулся с места. — Доброй ночи.

Он улыбнулся, убрал телефон и пошёл к фургону. Фургон стал разворачиваться у ворот, и задний номер попал в свет фонаря над калиткой. Я поднял телефон и сфотографировал его. Потом, когда фургон проезжал мимо ворот, сфотографировал и передний.

Фургон свернул за угол Складской. Павел шумно выдохнул.

— Они ж утром приедут, — пробормотал он. — С договором. И Григорьич отдаст. Ему что, у него регламент. Договор есть, печать есть, чипа нет, значит, и спорить не о чем.

Я тоже так думал. Утром у этих двоих будут договор с печатью и Григорьич со своим регламентом, и придраться мне будет не к чему. Мышь уедет в белом фургоне без надписей, совершенно законно, туда, куда её везли.

Значит, утром мыши здесь быть не должно.

Я посмотрел на Павла. Он, похоже, подумал то же самое и заговорил первым:

— Забирайте.

— Вас утром спросят. Эти двое спросят раньше всякого Григорьича. Они видели, что вы тут один и с рукой, такое они запоминают.

— Пусть спрашивают. Мыши у нас не было, — Павел пожал здоровым плечом. — В журнале её нет. Водитель её не видел. Мне позвонили, спросили, я сказал, не знаю. Приехали, я им сказал, ночью выдачи нет. Всё правда. А что я там до утра в подсобке делал, я им отчитываться не обязан.

— Была, — возразил я. — Я при вас им сказал, что зверь без чипа ничей и что утром его отдадут по акту. Они слышали, что мышь здесь, и запомнили.

Павел оглянулся на подсобку и почесал бинт.

— Тогда улетела, — решил он. — Я форточку открыл проветрить, она и улетела. Подсобка у нас вечно душная, это все знают.

— А Григорьич?

— Григорьич про неё тем более ничего не знает, — усмехнулся Павел. — Я ему про руку расскажу, ему про руку интереснее будет.

Номер моего телефона у Павла был: он стоял на визитке, которую я отдал ему на крыльце отдела.

— Если они утром приедут и начнут что-то не то, звоните мне, — сказал я. — Сразу, при них, пусть видят, что вы звоните. И в травмпункт.

— Я помню про травмпункт.

— Я знаю, что помните. Я вам второй раз говорю, потому что в восемь вы будете думать про фургон, а полоса на руке за это время до локтя дойдёт.

— В восемь ноль пять, — повторил Павел. — Я запомнил.

Переноску он отдал мне вместе с бутылкой в полотенце и тряпкой. Мышь в переноске молчала всё время, пока мы шли к воротам, и только у калитки сказала тихо:

— Спасибо, Павел.

— Да ладно, — Павел махнул здоровой рукой. — Ты это… крыло береги.

Таксист ждал у ворот, где я его оставил. За ожидание по счётчику набежало столько, что обратная дорога выходила дороже, чем путь сюда. Пуховик запрыгнул первым и лёг на пол. Я сел сзади, поставив переноску рядом на сиденье.

Через два квартала Пуховик поднялся, положил морду на сиденье рядом с переноской и шумно в неё засопел.

— Разрешите доложить, — сказала мышь из-под тряпки. — От вашего барса дует.

Таксист посмотрел в зеркало. Я сделал вид, что это сказал я.

«…дует ему… сам ты дует… я тебя охранял…»

Пуховик фыркнул прямо в щель между тряпкой и переноской, и оттуда вылетела пара снежинок.

— Пуховик, — одёрнул я.

Он убрал морду с сиденья, лёг обратно на пол и демонстративно отвернулся к двери. Я переставил переноску к себе на колени, подальше от пола.