Лекарь Фамильяров. Том 15 (СИ), стр. 49
— Пуховик, — позвал я.
Хвост дёрнулся, кончик стукнул по пледу. Морда осталась у стены.
«…уехал… опять уехал… без меня… пахнешь лесом… и чужой собакой… не буду смотреть…»
— Твоя правда, — сказал я. — Пахну. Собака, это Кувалда, ты его знаешь, он сегодня у нас ночует. А лесом от меня пахнет уже который день, и с собой я тебя туда не взял. Виноват.
Пуховик ничего не ответил. Он подтянул к себе угол пледа и стал его громко жевать, с чавканьем, глядя в стену. Он так усердно жевал, что угол, давно оставшийся без бахромы, на глазах терял последние нитки.
Я сидел и ждал. Руки у меня ещё подрагивали после Муси, и я сунул их под мышки. Батарея у спины грела хорошо, лучше, чем можно было ожидать от нашей управляющей компании.
Пуховик еще немного полежал плед. Потом он поднялся, потянулся, выгнув спину, и, не глядя на меня, прошёл по пледу к моей ноге. Постояв, он боднул меня лбом в колено, с разгону, так что я качнулся, и стал тереться всей головой о мою коленку и о локоть, который я ему подставил.
Шерсть у него была густая и прохладная, на загривке сбитая в колтун, который я третью неделю обещал себе вычесать.
— Соскучился? — спросил я.
«…соскучился… соскучился… ты долго… ты всегда долго…»
— Соскучился, — повторил я вслух, чтобы он слышал, что я услышал. — Ну прости. Я весь в бегах. То лес, то мошка, то Сенклер, то вот сегодня полиция. Ты думаешь, мне там было веселее, чем тебе тут на пледе?
Он лёг мне на ноги, всем весом, придавив их к полу, и чихнул. Из ноздрей у него вылетело облачко мелких колючих снежинок, осевших мне на брюки и тут же растаявших, оставив мокрые точки.
«…тёплый… сиди… не уходи… я тут полежу…»
— Посижу, — сказал я и запустил пальцы ему в загривок, в тот самый колтун. — Куда я денусь.
Из-за стены, из приёмной, донёсся Санин шёпот: он объяснял Кувалде, что тот теперь служебная собака и спать на посту ему не положено. Кувалда, судя по тишине, был с этим не согласен.
Телефон в кармане зазвонил.
Номер был незнакомый, мобильный. Я посмотрел на время, было без двадцати двенадцать, и подумал про Мусю и про Павла с его рукой, которую ему завтра, может быть, придётся вскрывать. Пуховик недовольно приподнял голову.
— Слушаю, — сказал я.
— Доктор? — голос был молодой, сиплый, и я узнал его не сразу. — Это Павел. Из отлова. Вы мне визитку дали, на крыльце.
— Павел, — я выпрямился, и Пуховик на моих ногах заворчал. — Что, рука? Дёргает?
— Не, рука нормально. Рука даже лучше.
Он замолчал, и в трубке я услышал далёкий приглушённый лай.
— Я у Григорьича. На пункте. У меня ночная смена сегодня, я на подмене. Доктор, можете приехать?
— Сейчас? — я посмотрел на Пуховика, разлёгшегося у меня на ногах. — До завтра не терпит?
— Терпит, — сказал Павел. — Терпит, наверное. Но я не уверен, что смогу его заболтать до утра. Он отвечает.
— Что? — не понял я. — Кто?
Павел помолчал. Я слышал, как он дышит в трубку.
— Да у меня тут летучая мышь, — сказал он. — Мне отвечает. По-человечески.
Глава 18
— Летучая мышь, — повторил я.
— Ну. Серая, с ладонь, крылья вот такие, — в трубке зашуршало, Павел, судя по звуку, показывал размах телефону. — Вечером вызов был на Химиков, в подвал. Жильцы позвонили, что там кто-то пищит и ругается. Я думал, крыса в трубе застряла. Полез с фонарём, а он висит на трубе, крыло порвано, и спрашивает меня: «Здравствуйте. Вы из какой организации?»
Пуховик на моих ногах поднял голову и уставился на телефон.
— Вы его один снимали?
— Водитель в машине сидел, курил. Я переноску тряпкой накрыл, он и не видел ничего. Привёз сюда, посадил в подсобке. В журнал не писал, — Павел помолчал. — Я, доктор, не знаю, как такое в журнал писать. У нас графы нет.
Ни в одном журнале этого города не было графы для говорящего зверя без чипа и паспорта. Зато была статья, по которой за такого зверя закрывают клинику, и ещё одна, по которой с хозяином разговаривает уже не ветеринарный надзор.
— Он что-нибудь про себя рассказал?
— Немного. Просит, чтобы его не отдавали тем, кто приедет. Я спрашиваю, кто приедет, а он молчит. А в одиннадцатом часу на пункт позвонили, — голос у Павла стал тише, хотя на пункте кроме него и собак никого не было. — Мужик, спокойный такой. Спросил, не привозили ли к нам летучую мышь. Сказал, у них из питомника ушла, они подъедут. Я сказал, что ничего не знаю, я на подмене. А он сказал, что подъедут всё равно.
— Ночью?
— Ночью. Григорьич будет к восьми. Он такого не любит, доктор, он сразу надзор вызовет, у него на всё регламент. А эти… — Павел запнулся. — И ещё он засыпает. Говорит всё медленнее, отвечает через раз. Я его тормошу, рассказываю ему всякое, про вызовы, про Михалыча. Но, по-моему, он сам уже не хочет со мной разговаривать.
Часы на телефоне показывали без четверти двенадцать.
— Батарея в подсобке есть?
— Есть, — с готовностью отозвался Павел. — Поставить к ней?
— Ни в коем случае. И ничем его не грейте, ни чайником, ни руками. Тряпку оставьте.
— Так он же холодный, доктор. Я его трогал, он как с улицы. Я думал, наоборот…
Пуховик у меня на ногах шевельнулся, и от него потянуло холодом.
— Я знаю, что холодный. Потому и нельзя: разогреете его резко, сердце не выдержит. Объясню на месте, это долго. Я буду минут через двадцать пять.
— Вы приедете? — переспросил Павел так, будто до последнего не верил, что я соглашусь.
— Приеду. Вы только его не трогайте.
Я убрал телефон и прикинул. Такси до Складской и обратно в первом часу ночи — это ночной тариф, да ещё с ожиданием, а сегодня я уже отдал таксисту шестьсот рублей сверху за Кувалду, последние наличные, так что платить теперь придётся картой.
Поспать этой ночью, похоже, не выйдет.
— Ладно, Покровский, — пробормотал я. — Мыши ждать некогда.
Пуховик сполз с моих ног, едва я пошевелился. Он увидел, как я снимаю с крючка куртку, и медленно, всем телом, повернулся мордой к стене.
«…опять… уходишь… опять без меня…»
— Не без тебя, — я застегнул молнию до горла. — Поедешь со мной. Будешь при мне охраной.
Он развернул ко мне уши, а следом и морду.
«…со мной?.. правда?.. со мной поеду…»
Он вскочил, едва не опрокинув миску с водой. У двери стационара он оказался раньше меня и оглядывался, не передумал ли я.
В приёмной горела одна настольная лампа. Саня сидел на диванчике с ногами, в куртке, Кувалда лежал на коврике для обуви и при нашем появлении поднял голову.
— Мих, ты куда? — Саня спустил ноги на пол. — Опять что-то? Я с тобой, я ж всё равно не сплю…
— Ты на посту, — отрезал я, открывая шкаф с хирургическим набором. — Правило помнишь?
— Зов — звоню тебе, сам никуда не бегу, — отбарабанил Саня. — Так это ж про зов, а тут…
— А тут то же самое, только наоборот. Бегу я, а ты сидишь.
Я переложил в сумку набор с тонкими иглами, моток рассасывающейся нити, перчатки и флакон хлоргексидина. Браслет был у меня на руке.
— А чё там? — Саня вытянул шею, заглядывая в сумку. — Кто там у тебя опять?
— Летучая мышь на пункте отлова.
— И всё? Ты ночью ради мыши поедешь?
— Ради говорящей мыши.
Саня открыл рот и закрыл. Кувалда, глядя на него, приподнялся на передних лапах.
— Мих, ну возьми меня, — зашептал Саня. — Я с говорящими умею, я с Феликсом сколько раз…
— Сиди, — повторил я. — Дверь никому не открываешь, кто бы ни постучал. Если что, звонишь.
— Есть, — Саня сел обратно и обнял подушку. — Ну хоть расскажешь потом?
— Расскажу. Если к утру сам не усну в такси. Ты куртку сними, ты в ней на посту как на вокзале, и Кувалду от двери не отгоняй, пусть лежит, где лёг.
Таксист, увидев Пуховика, сказал, что зверей не возит. Я сказал, что переведу двести сверху с карты. Таксист посмотрел на Пуховика ещё раз и сказал, что такого зверя, в принципе, можно, если на сиденье не полезет. Пуховик на сиденье не полез. Он лёг на пол между сиденьями, туда же, где вечером лежал Кувалда, обнюхал коврик и, найдя чужой запах, громко фыркнул.