Лекарь Фамильяров. Том 15 (СИ), стр. 46

— Здравствуйте, — сказал он. — Если вы хозяин, документы. Если вы не хозяин, то до свидания.

— Я из ветеринарной клиники, — я протянул ему руку, и он, переложив шприц, её пожал. — Это наш пациент. Боевой пёс, с подпольной арены, у него старая трещина в оболочке Ядра. Мы его вели полтора месяца, недавно выписали на наблюдение. Документы не оформлены, это наша вина. Что вы ему набираете?

— Седацию, — сказал Григорьич. — Пока. Чтобы он себе башку о решётку не разбил до утра. Утром по регламенту комиссия, а с агрессивной собакой без хозяина комиссия долго не думает. Он на Павла кинулся, когда из машины выгружали. Павлу ваш хозяин сегодня лицо и поправил.

— Можно мне к нему зайти?

Ветеринар перевёл взгляд на Кувалду, как раз снова врезавшегося в решётку.

— Вам? Туда? — переспросил он ровно. — Без шеста?

— Без шеста. Он меня знает.

— Он сейчас никого не знает, — сказал Григорьич. — Он на арене. Вы сами видите.

Я видел. Кувалда, судя по всему, перестал различать людей ещё в «газели», когда его волокли на шесте, и всё, что пахло железом, хлоркой и чужими людьми, было для него сейчас одной большой ямой, из которой его не выпустят. Седация уложила бы его до утра, а утром его ждала комиссия, и разговаривать с ней было бы уже некому.

— Я подпишу всё, что нужно, — сказал я. — Под свою ответственность. Если он меня тронет, отвечаю я. Вы меня только не выручайте, если он меня тронет. Шест, крик, кто-нибудь сунется в вольер — он решит, что начинается бой, и тогда его уже никто не остановит.

Григорьич долго смотрел на меня, потом пожал плечами и отдал шприц старшему.

— Михалыч, принеси журнал, — сказал он старшему. — И акт приёма-передачи, чистый.

Потом мне добавил:

— Расписку пишите сейчас, пока не зашли. Если он вас порвёт, мне потом объяснять, как я пустил постороннего в вольер к агрессивной собаке.

Я написал расписку на капоте его внедорожника, стоявшей у вольеров: «Я, ветеринарный врач Покровский Михаил Алексеевич, захожу в вольер по собственной воле, о риске предупреждён, претензий к службе не имею». Я расписался и поставил дату. Григорьич прочитал, кивнул и сунул расписку в карман ватника.

Сняв куртку, я положил сумку на землю у вольера, а браслет отстегнул и отдал старшему. Блестящая штука на руке Кувалде сейчас была ни к чему.

Григорьич откинул щеколду на калитке. Кувалда как раз отскочил к задней стене и разворачивался для разбега.

Я вошёл, закрыл за собой калитку и сел на бетон спиной к нему, лицом к проходу, вытянув ноги и положив руки на колени ладонями вверх. Так днём на рынке, по её словам, садилась перед ним Ксюша. Я слышал спиной, как он стоит у задней стенки и не бежит.

«…зашёл… зашёл в железо… сел… почему сел… сейчас ударит… не бьёт…»

Я медленно, не оборачиваясь дышал, через нос, и понемногу, без нажима, толкал через эмпатию то единственное, что умел: ровное скучное спокойствие. На арене Кувалде скучно не бывало, и скука была сейчас лучшим, что я мог ему дать.

Лай вокруг не стихал. Старший у калитки переминался с ноги на ногу, и я слышал, как хрустит гравий у него под ботинками. Григорьич стоял неподвижно.

«…пахнет… пахнет тем местом… где лапы трогали… где не били… этот…»

У меня за спиной два раза клацнули по бетону когти, потом всё стихло, потом они клацнули снова, уже ближе. Тяжёлое горячее дыхание прошлось по моему затылку и по воротнику так и не снятого халата. Кувалда обнюхивал меня долго, основательно, начиная с волос и заканчивая рукавами, а потом, громко выдохнув, лёг рядом, привалившись боком к моему бедру всем своим немалым весом.

— Ну здравствуй, — сказал я, не поворачивая головы. — Натворили вы сегодня с хозяином делов.

Он положил мне на колено тяжёлую морду с ободранной бровью и закрыл глаза.

За решёткой старший выдохнул так шумно, будто это он сейчас сидел на бетоне.

— Сумку подайте, пожалуйста, — сказал я, по-прежнему не делая резких движений. — Через калитку, медленно.

Григорьич подошёл к самой решётке и смотрел через прутья, не отрываясь, пока я минут десять осматривал Кувалду. Кроме брови, ссадины остались на морде и груди, а на левой передней он сломал коготь. Суставы были в порядке. Ядро билось часто, но ровно, а знакомая мне на ощупь трещина в оболочке была на месте, такая же узкая и старая, без свежих краёв. Ещё два-три таких разгона на решётку, и я бы за эту трещину не поручился.

— Трещину вы руками слышите? — спросил Григорьич через решётку.

— Руками, — сказал я. — Старая. Ещё с арены. Если хотите, покажу картинку на нашем эфирографе.

Он ничего не ответил, только хмыкнул и посмотрел на меня внимательнее.

Кувалда даже не открыл глаза, когда я поставил ему чип под кожу на холке. Старший передал через решётку мой браслет, я поднёс его к холке, и над запястьем загорелась короткая строчка с номером: чип читался. Я заполнил бланк паспорта прямо на колене, на обложке журнала, просунутого мне через прутья. В графе «Владелец» я вписал нашу клинику, а ответственным лицом записал себя.

Григорьич сам написал акт приёма-передачи, на капоте своей «Нивы», и принёс мне на подпись уже готовый. Я прочитал его, сидя на бетоне с Кувалдой на ноге. В акте значилось, что собака с отметкой о проявленной агрессии передаётся владельцу, ветеринарной клинике, а ответственность за последствия несёт лечащий ветеринарный врач, то есть я. Ниже была приписка от руки: «под личную ответственность, с указанием номера лицензии».

— Номер лицензии впишите, — сказал Григорьич. — Если он кого-нибудь порвёт, придут к вам. По номеру.

Вписывая номер, я ни разу не заглянул в бумаги: под этим номером у меня было право лечить, и на этом праве держалась вся клиника, теперь вместе с Кувалдой.

— Квитанцию за отлов и содержание оплатите в будке, — Григорьич забрал акт и сложил его вчетверо. — Картой не принимаем.

У меня было три тысячи наличными, и две тысячи четыреста из них я оставил старшему в будке. У меня остались шестьсот рублей и тяжёлый пёс с ободранной бровью на верёвочном поводке, который старший молча вынес из будки и отдал мне без квитанции.

У ворот Григорьич меня догнал.

— Он у вас на арене сколько был? — спросил он.

— Не знаю. Долго.

— Я двадцать лет тут, — сказал Григорьич, глядя на Кувалду. — Видел, как такие собаки на людей кидаются. Как они ложатся рядом с людьми, не видел ни разу, — он помолчал. — Вы осторожнее с ним всё-таки, доктор. Бумагу вы подписали серьёзную.

— Я знаю. Две четыреста за отлов, бланк по нашему прайсу и лицензия сверху. Оформи его хозяин вовремя, вышло бы на две четыреста дешевле и без расписки. Но за это у меня отвечает другой человек, и с ним я ещё поговорю.

Кувалда шёл рядом, касаясь плечом моего колена на каждом шаге, и не оглядывался на забор.

Таксист, увидев Кувалду, высунулся из окна по пояс.

— Не-не-не, — сказал он. — Я заказ брал на человека. Про собаку там ничего не было.

— Он тихий. Ляжет на пол и будет лежать.

— Он морду в крови себе где-то извозил, а мне потом сиденья отмывать. Не повезу.

Глава 17

Глянув на часы, я перевёл взгляд на таксиста. Таксист смотрел на Кувалду, который сидел у моей ноги и с вежливым интересом смотрел на таксиста.

— Шестьсот сверху, — предложил я. — Наличными, сейчас. И если хоть капля попадёт на сиденье, я вам сам сиденье отмою, у меня в клинике есть средство.

Таксист пожевал губами, глядя на купюры.

— На пол, — сказал он. — Чтоб на пол лёг.

Кувалда лёг на пол между сиденьями и всю дорогу продремал, положив морду мне на ботинок. Платить таксисту остальное по счётчику предстояло уже из Саниного кармана, и это отчасти меня утешало.

У отдела было темно, горел только фонарь над крыльцом. Под фонарём, прислонившись к перилам, стоял молодой ловец, Павел. Он был без шапки, с поднятым воротом, и курил, держа перемотанную руку на весу, чуть отставив её от себя.