Лекарь Фамильяров. Том 15 (СИ), стр. 37

— Понятно.

И больше про следы ничего не спросил.

У него на куртке зашипела рация. Дронов снял её с клипсы и ответил, не отходя от колеи.

— Слушаю.

— Владимир Константинович, Сафонов. Мы у второго сарая. Люк открыт, со слов егеря, со вчерашнего дня. Спустились с фонарём, по пояс, дальше не пошли. Докладываю. Ком один. Живой. Большой. Структура есть, центр плотный, виден, смещён к углу, к маслу. Грибница ушла под нижние венцы, с двух сторон, снаружи не видно на сколько. При огне он уйдёт по ней и выпустит споры в дым, мы такое видели в Выборгском. Жечь нельзя. Снимаем на лист?

Дронов это слушал, глядя на зверя.

— Ждите, — ответил он. — Лист к люку, людей наверх. Я иду.

Он повесил рацию и повернулся ко мне.

— Сафонов снимет ком на медь. Ком при этом будет сопротивляться, это существо, оно уйдёт туда, где есть Ядро. Ядро здесь одно. На нём шестнадцать литров раствора?

— Пятнадцать разведено. Один к двадцати. Идёт со вчерашнего вечера, флаконами, по схеме. Концентрата осталось четверть бутыли.

— Он выдержит, если часть кома пойдёт на него?

Я посмотрел на зверя.

— Выдержит, если до него встретить мошку, — сказал я. — Не на нём. На подходе. Если она сядет на мох, я её сниму медью, но это откат, дня на два.

— Тогда встречайте, — Дронов застегнул куртку. — Идёмте к сараю, покажете Сафонову, где её ждать. Денисов, остаётесь у зверя. Доложите, если он встанет.

— Он не встанет, — Денисов поднял голову от блокнота.

— В нём четыре тонны, — сказал Дронов. — Он встанет, когда захочет.

Сняв пустой флакон, я повесил свежий и проверил катетер. Всё это время Дронов не торопя ждал меня на тропе. Он смотрел на берег, отпечаток хвоста в песке, и о чём он думал, я не знал. Но предположения были…

Саня открыл дверь со второго раза, потому что ключ туго поворачивался в замке. За дверью была тишина. В первую секунду он успел подумать, что тётя Галя права и всё нормально.

Потом он включил свет.

Диван стоял на месте. Обивки на нём не было с правого угла до середины. Из дыры торчал желтый поролон, надёрганный клочьями. Клочья лежали по всей комнате, от линолеума до подоконника. Дверца шкафа висела на одной петле, ее нижний угол был изгрызен до фанеры.

У входа, где Саня снимал обувь, стояли один кроссовок и половина второго. Провод от зарядки лежал на полу двумя кусками. Посреди комнаты и у двери в ванную, на линолеуме, были лужи, одна подсохшая по краям, другая свежая. Корма Саня перед уходом насыпал много, с горкой, и миска у холодильника стояла пустая.

Кувалда стоял в проёме кухни и смотрел на Саню.

Он стоял, расставив ноги и опустив голову чуть ниже плеч. Хвост у него ходил из стороны в сторону медленно, на пробу: он не знал, что сейчас будет, и на всякий случай ко всему был готов. Он был большой, серый, с рубцами на морде и на плечах. Из всей этой комнаты он один был целый.

— Ты… — сказал Саня.

Кувалда шагнул к нему и ткнулся головой в бедро. Хвост заходил быстрее и ударил Саню по ноге раз, другой. Саня посмотрел поверх его головы на диван, дверцу, кроссовок, и в горле у него стало тесно.

— Ты что сделал⁈ — заорал он. — Ты что, скотина, сделал⁈ Это диван! Это, блин, мой диван, я за него полгода… Кувалда! Ты видишь, что ты сделал? Ты видишь⁈

Кувалда отступил на шаг. Уши у него легли назад.

— Я тебя кормил! Я тебя с ямы вытащил, я тебя полтора месяца, я за тебя Михе… А ты мне что⁈ Ты мне шкаф! Ты мне кроссовки, они новые были, ты понимаешь, новые! Что ты стоишь⁈ Что ты на меня смотришь⁈

Он орал и сам слышал, что орёт не на собаку. Он орал на четыре ночи в клинике и на фургон с Костяном в тапках. Он орал на то, что впервые в жизни жил один, с собакой, в своей квартире.

В этой квартире теперь не было дивана. Кувалда этого не знал. Кувалда знал, что хозяин, которого не было четыре дня, пришёл и кричит, глядя на него, не подходит.

Пёс попятился ещё на шаг, ударился задом об стену и оттуда, из угла, посмотрел на дверь.

Дверь была открыта. Саня за собой ее не закрыл, он вошёл с ключами в руке и так и стоял с ними. За его спиной была лестничная площадка, а за ней, тремя этажами ниже, улица.

Кувалда прошёл мимо него.

Он не бежал. Он прошёл, прижав уши и не глядя на Саню, задел его боком, вышел на площадку и уже там, услышав за спиной «стой!», пошёл вниз по лестнице, шагом, а дальше прыжками через три ступени.

— Стой! Кувалда! Стой, кому сказал!

Глава 13

Саня выскочил на площадку. Снизу хлопнула дверь подъезда. На площадке между вторым и третьим стояла тётя Галя в халате, с мусорным ведром, и смотрела на него поверх ведра.

— Ушёл, — сказала она. — Дверь-то, Саня, закрывать надо. Я тебе говорила, целая дверь, а ты…

Саня её не дослушал. Он бежал вниз в куртке, в ботинках, с ключами в кулаке, и телефон в кармане бил его по бедру на каждой ступеньке.

У второго сарая лист уже стоял у стены, прислонённый, без брезента. На солнце он был тёмно-красный, с зелёными разводами по краям. Рядом стоял контейнер, серый ящик с ручками по бокам, размером с бельевую корзину, с крышкой на защёлках. Двое в комбинезонах натягивали поверх рукавов вторую пару перчаток, длинных, до локтя. Сафонов стоял у открытого люка с фонарём, светя вниз.

Сенклер стоял в стороне, у избы, с двумя вёдрами воды, которые он, судя по лужам на земле, принёс сам. Рядом с ним был Матвей с канистрой. Сенклер посмотрел на нас обоих, и я кивнул ему: всё идёт как надо.

— Доложите ещё раз, — сказал Дронов Сафонову. — Доктору.

Сафонов повернулся ко мне. Он докладывал без рации точно так же, как по рации, по пунктам, и, судя по всему, не умел иначе. Ком один, размером с ванну, центр плотный, смещён к углу, где масло. Грибница под венцы с двух сторон. Снимаем на лист, лист под ком с открытой стороны, от масла, ком при касании меди сворачивается к центру, это даёт минуту. За минуту лист поднимаем, в контейнер, крышку. При сворачивании часть массы уходит из-под листа, по опыту процентов десять. Куда уйдёт здесь, не знаю. В Выборгском уходила в лес, там зверей не было.

— Здесь есть, — сказал я. — Она пойдёт на него. Не в лес, не к вам, не на масло. На Ядро. Вчера пыль из этого подпола шла мне в лицо и остановилась, потому что я не зверь, и ушла обратно. Как только лист тронет ком, всё, что уйдёт из-под листа, пойдёт к броду, по прямой, полкилометра. Встречать её надо там. Не здесь.

Сафонов выслушал и посмотрел на Дронова. Дронов кивнул.

— Чем встречать? — спросил Сафонов.

— Медью. У вас есть раствор?

— Распылитель, два. Хелат, тот же, что у вас, один к десяти.

— Один к броду, — Дронов говорил уже не мне. — С доктором и с Денисовым. Двое в подпол, с листом. Вы сверху, на рации. Егерь, — он повернулся к Матвею, — керосин ставите здесь и не трогаете до моей команды. Ричард, вода там же. Жечь будем после, грибницу, когда ком будет в ящике.

Матвей поставил канистру у ноги. По его лицу было ясно, что поставил бы он её и без команды, и не тронул бы тоже. Сенклер промолчал.

Боец, которому выпал брод, был моложе Сафонова, с распылителем за спиной на лямках, с длинной трубкой и курком. Он шёл за мной по тропе, не отставая, и ни о чём не спрашивал. Я спросил сам.

— Вы видели, как она уходит? В Выборгском?

— Видел, — ответил он после паузы. — Полосой. Низом. Быстро.

— Насколько быстро?

— Как вода по наклонному полу.

Это я понял, такую воду я видел.

Денисов встретил нас стоя у зверя, с блокнотом в руке. По его лицу я увидел, что он весь час простоял, не садясь, и ждал.

— Сорок шесть, — доложил он. — Не вставал.

— Хорошо. Кирилл, слушай внимательно. Сейчас там, у сарая, тронут ком, и часть мошки пойдёт сюда. Ты стоишь у катетера. Что бы ни происходило, ты держишь систему и от нее не отходишь. Если он встанет, идёшь за катетером, как за ребёнком, который бежит с ложкой во рту. Не вырвать. Понял?