Лекарь Фамильяров. Том 15 (СИ), стр. 34

— Ну?

— Сорок три, — ответил я.

— Хорошо.

Мы сели. Денисов налил себе и Сенклеру, не спрашивая, и это тоже было по расписанию. Я взял себе ещё пельменей, они остыли, но хуже не стали, и слушал.

Ещё с час они говорили про собак, про дичь и про то, можно ли в октябре есть кабана. Потом Сенклер замолчал на середине фразы про кабана, посмотрел на меня через стол и повернулся к Денисову всем корпусом, вместе со стулом.

— Ты вот не знаешь, — сказал он Денисову. — А я его, — он показал на меня стопкой, не расплескав, — вот с такого возраста знаю.

Он опустил ладонь к столу, на высоту сиденья стула.

— С пелёнок. Да. Ты думаешь, он мне кто? Клиент? Он мне не клиент.

— Да ну? — сказал Денисов.

— Ну да. Мы жили с его отцом в одном дворе. На одной площадке. Алёшка Покровский, золотые руки. Дружили. Род Сенклеров тогда, чтобы ты понимал, не лучшие времена переживал. Бедствовал род. У меня в кармане было столько же, сколько у него, то есть ничего. Потом дорожки разошлись. Я поднялся, он остался там где были, и отец его… в общем, поругались мы. Крепко. Из-за чего, не скажу, не твоё дело и не его, — он показал на меня стопкой. — Но Мишку-то я как брошу? Никак. Он же крестник мой.

— Да ну? — повернулся ко мне всем телом Денисов.

Я кивнул.

Это была правда. Денисов смотрел на меня так, будто я у него на глазах достал из кармана второго дракона. В зале у Гольдмана я назвал это знакомство давним, для чужих ушей, и слово было честным ровно наполовину: этот человек держал меня на руках в роддоме, в моём детстве звался дядей Ричардом без всякого отчества, а потом надолго пропал. Когда мне понадобился миллион на клинику, я знал, к кому идти, знал, что он даст и что просто так не даст. Так и вышло.

— Ну да! — Сенклер стукнул стопкой о стол. — Приходит ко мне. Денег просит на клинику. Мне что, жалко? Мне не жалко. Мне же не жалко, Кирилл Андреевич, ты не думай, я не жадный, я расчётливый, это разное. Но просто так давать нельзя. Нельзя! Молодые садятся на шею, сразу, в тот же день, я видел. Надо, чтобы отрабатывал. Чтобы знал, почём.

— Да ну? — сказал Денисов, уже совсем тихо.

— Ну да! И вон какой стал! Вишь чего? — он снова показал на меня, на этот раз всей рукой. — Речного приготовил, Гольдман до сих пор говорит. Коповника вылечил. Его клиника гремит на весь город, мне из города звонят, спрашивают, правда ли, что это тот Покровский. Тот, говорю. Какой же ещё.

Коповник вылечен не был. Ядро на сорока трёх, гореть ему ещё два дня, если повезёт, три, и после этого медь каждые две недели, пока ЦФГ не выжжет гнездо.

Молчи, Покровский. Пьяного, когда он тебя хвалит, не поправляют по медицинской части, это я тоже знал, и не из учебника.

— Миша, — Сенклер посмотрел на меня. — Ты знаешь. Я тебе долг прощаю.

За столом стало тихо. Денисов перестал жевать.

— Я выплачу, — сказал я.

— Нет. Это будет моя благодарность. За Коповника. За лес. Прощаю, и всё.

Он сказал это твёрдо, насколько вообще можно сказать после пяти стопок можжевеловой, глядя на меня так, будто ждал, что я встану и пожму ему руку. Я не встал.

Я усмехнулся: передо мной сидел тот же человек, что полчаса назад объяснял, почему просто так давать нельзя, а теперь просто так прощал миллион, и то и другое он говорил совершенно искренне.

— Хорошо, — сказал я. — Спасибо, Ричард. Но завтра мы с вами ещё раз поговорим. Раз такие дела.

— Поговорим, — согласился он легко. — Завтра. Кирилл Андреевич, у тебя пусто.

Я досидел ещё минут двадцать. Они перешли на «ты» оба, окончательно, и говорили уже про то, что в Денисове всегда было видно хорошего врача, Сенклер это утверждал, а Денисов отмахивался и краснел. Я доел пельмени, допил чай, заваренный мной же: чайник стоял на плите, и никто, кроме меня, им не интересовался. Потом я встал.

— Я спать. В полночь к зверю.

— Наверху, вторая дверь налево, — Сенклер не обернулся. — Постелено.

Денисов помахал мне стопкой. Я вышел и закрыл за собой дверь, и из-за двери тут же пошло: «Да ну?» — «Ну да!».

В полночь Ядро было на сорока четырёх, в три, на сорока пяти. Оба раза парень с хозяйства молча возил меня к броду, с одними габаритами по деревне и с дальним светом по лесу, и оба раза ждал в кабине.

В три я постоял у зверя дольше. Пара не было совсем. Мох на спине под ладонью был тёплый по всей длине, ровно, без горячих пятен. Слово сменилось.

«…спать…»

«Спи», — сказал я ему одними губами и поехал обратно. В доме было тихо, за дверью кухни никого, немытые стопки стояли на столе. Я поднялся наверх, лёг, не раздеваясь, и проснулся сам, в шесть, без будильника.

Утреннее введение я сделал сам. Денисов спал за стеной так, что я слышал это через дверь, и будить человека после суток в лесу и пяти стопок ради процедуры, которую я делаю с закрытыми глазами, было бы глупостью. Я сменил флакон, проверил катетер, записал в блокнот Денисова, с вечера лежавший на кухонном столе, «06:10, 46, спит» и подчеркнул сам, раз Денисова не было.

Мох на ладони зверя стал зеленее, чем вчера. Я потрогал его на прощание и ушёл к пикапу.

Завтрак Сенклер готовил сам: медленно, не поворачивая головы резче, чем нужно. Каша у него на плите не подгорела только потому, что он неотрывно стоял над ней. На столе были яйца вкрутую и копчёное, нарезанное толсто, как вчера, и чайник. Денисов сидел за столом серый, держал кружку двумя руками и смотрел в неё. Про можжевельник он теперь знал всё, что я говорил ему вчера.

— Доброе утро, — сказал я и сел.

Сенклер кивнул. Денисов издал звук.

Гречка была хорошая, рассыпчатая, с маслом. Я положил себе с верхом и ел с аппетитом: спал я четыре часа в два приёма и всё равно чувствовал себя лучше обоих собеседников вместе взятых. Это было некрасиво с моей стороны, я это понимал и ел.

— Сорок шесть, — сообщил я. — Утреннее я сделал сам. Он, судя по всему, просто спал. Пара нет.

— Вы… — поднял голову Денисов, — я проспал.

— Ты спал. Это разное. Я тебе вчера сказал, что спишь, ты и спал. Ешь яйцо, у тебя сахар упал.

Денисов взял яйцо. Сенклер поставил сковороду, сел напротив меня и налил себе чаю, и чай он пил так же, как Денисов, двумя руками.

— Ну как? — спросил я, глядя на обоих. — Все всё помнят?

Денисов посмотрел в кружку.

— Я помню, — сказал Сенклер.

Он поставил кружку.

— Я помню, что обещал простить тебе долг, Михаил. Я это сказал и от этого не отказываюсь. Но там есть одно условие.

Он сказал «ты», и сказал легко, трезвым утренним голосом. Вчерашнее «ты» никуда не делось и уже не денется, а к этой перемене я пока не знал, как относиться.

— Какое? — спросил я.

Дверь с улицы открылась. Матвей вошёл, не вытирая ног, в той же штормовке, что вчера, и остановился на пороге, глядя на Сенклера.

— У шлагбаума машина, — сказал он. — Из города. Говорят, из ЦФГ. По запросу.

Сенклер посмотрел на часы на руке, было без четверти восемь, и кивнул.

— Быстро, — произнёс он. — Пропусти. Пусть заходят сюда.

Матвей вышел. Денисов отставил кружку и попытался сесть прямо, у него почти получилось. Я доел кашу, потому что ЦФГ, это ЦФГ, а каша стынет. Чтобы быть здесь без четверти восемь, из города надо было выехать затемно, и делают так либо очень дисциплинированные люди, либо очень заинтересованные. Второе мне нравилось меньше.

Машину я услышал через минуту. Хлопнула дверца, потом вторая, на крыльце заговорили, и Матвей открыл дверь с улицы и пропуская отступил.

Дронов вошёл первым.

Он был в куртке поверх костюма, без шапки, с портфелем в руке, и выглядел так, как не выглядел ни на аукционе, ни на аттестации: он был доволен. По лицу Дронова никогда ничего нельзя было прочесть, довольство я прочитал по остальному: по тому, как он вошёл и как поставил портфель на пол у ноги.

— Доброе утро, — сказал он. — Дронов, ЦФГ. По вашему запросу. Вы Сенклер?

— Я.

Сенклер встал. Дронов коротко, глядя в глаза пожал ему руку. Сенклер выдержал этот взгляд так же, как выдерживал любой другой.