Лекарь Фамильяров. Том 15 (СИ), стр. 32

— Ядро на сорока двух, Михаил Алексеевич. Было сорок процентов, через час сорок один, сейчас сорок два. Он не просыпался. Пар стал тоньше, вот, смотрите, его почти не видно, я замерил на трёх точках, спина, ладонь, бок, разница в полградуса, он остывает везде одинаково, то есть тепло не уходит в одно место, он…

— Кирилл.

— Да, — он остановился.

— Выдохни. Сорок два — это хорошо.

Он правда выдохнул. Я обошёл его и подошёл к зверю.

Коповник лежал так же, как лежал час назад, холмом, ладонью в воде. Пар над мхом на спине действительно стал тоньше: он уже не шёл столбом, а поднимался редкими нитями и в метре таял. Система висела на ветви костяка, где я её закрепил, флакон опустел на две трети, катетер держался. Я положил ладонь на мох рядом с катетером. Мох был тёплый и сухой. Под ним, глубоко, через всю толщу тела, я почувствовал ритм, ровнее, чем днём.

Сенклер стоял за моей спиной и ждал. Я рассказал ему и Денисову то, что видел в подполе, второй раз за час, и во второй раз это было короче, потому что я уже знал, где в этом рассказе главное: гнездо на грибнице, из которого мошка ходит на зверя и обратно, как на работу.

Денисов слушал, не записывая. Когда я закончил, он сказал:

— Сжечь лес.

И хихикнул.

Он полдня простоял один в лесу рядом с четырьмя тоннами умирающего зверя, а теперь ему сказали, что в полукилометре от него сидит гнездо величиной с ванну. Смешок у него вышел нервный, и я его понимал. Сенклер, по-моему, тоже, потому что ничего не сказал. Мы просто оба на него посмотрели, я с одной стороны, Сенклер с другой. Денисов перестал хихикать, покраснел до ушей и опустил браслет.

— Я пошутил, — буркнул он. — Извините. Я не предлагаю.

— Знаю, что не предлагаешь, — я убрал ладонь с мха. — Ты бы первый побежал тушить с ведром. Ричард подаёт запрос в ЦФГ, приедут специалисты по такой живности и уберут.

— А он?

Денисов кивнул на холм, который дышал. Сенклер смотрел туда же, и было видно, что он хочет спросить о чём-то и выбирает слова. Он выбрал.

— Медведь, — сказал он. — Которого мы увезли. В райцентр.

— Что медведь.

— Мошка. Она уехала с ним?

Я открыл рот и закрыл. Вопрос был правильный, и ответ на него я знал, но между вопросом и ответом у меня в голове успел проехать фургон под тентом с драконом седьмого уровня, днём отправленный мной по той же дороге в город. Если бы это так работало, мне сейчас надо было бы звонить Сане и разворачивать его обратно. Это так не работало. Я это знал, как знал, что медь убивает мелкую эфирную живность, и знал почему.

— Нет, — сказал я. — За пределами леса она не живёт. Ей нужна связь с гнездом, она от него ходит и к нему возвращается, как пчела к улью, и если пчелу увезти от улья за сорок километров, она не станет собирать мёд в чужом саду, она сядет и умрёт. Мошка сдохла на медведе, как только машина выехала из ельника. Ваш медведь, если он жив, жив именно поэтому: его увезли за сорок минут дороги от этого сарая.

— Если жив, — повторил Сенклер.

— Я не звонил заведующему. Собирался и не позвонил.

Это была правда, и я сказал её вслух, потому что сказать было проще, чем держать в себе. Записка с инструкцией уехала в пет-пункт на гусеничной машине на прошлой неделе, я поставил себе бирку «позвонить лично», и бирка висела до сих пор там, за аттестацией и драконом.

Сенклер молчал. Потом он сказал то, ради чего спрашивал про медведя.

— Получается, если бы мы увезли его далеко, он бы выздоровел.

Он сказал это про Коповника. Он не показал на него и не назвал, но говорить здесь было больше не о ком.

— Теоретически да, — ответил я. — Практически, у вас есть прицеп под четыре тонны и дорога, по которой он проедет? Его не поднять, не погрузить, не провезти через брод и не спрятать на трассе от первого же поста. Это первое. Второе важнее. Его связь с лесом сильнее, чем с гнездом у мошки с гнездом. Он и есть этот лес, Ричард, вы его годами принимали за холм, он вырос тут на этих пнях, он отсюда ест. Увезите его в чистое поле, и он погаснет быстрее, чем от мошки. Мошка ест его четыре месяца. Без леса он не протянет и недели.

Сенклер смотрел на холм. Он один раз кивнул и отвернулся.

— Я понял, — сказал он.

— Вечернее введение, — я повернулся к Денисову. — Сейчас. Флакон на две трети ушёл, меняй, половина дозы, как днём. Кирилл, днём ты мне подавал, теперь сделай сам, при мне.

Денисов делал это аккуратно. Он снял пустой флакон, подвесил новый, проверил катетер и просвет, и руки у него не дрожали, хотя час назад он предлагал сжечь лес. Я смотрел и не вмешивался. Когда раствор пошёл, я снова положил ладонь на мох, на этот раз на ладонь зверя, на облитое место, туда, куда днём лили из ведра. Мох там был зелёный, живой, и я подержал руку дольше, чем надо было для замера.

Слово пришло через полминуты.

«…лес…»

Я ждал ещё. Ладонь под моей рукой сдвинулась, на сантиметр, на два, подтянулась ближе к телу, как подтягивает руку спящий, когда его трогают, и больше ничего.

— Ночью замеры снимаю я, — сказал я Денисову. — Ты сегодня на ногах с шести утра. В девять ты ещё сходишь со мной, покажешь точки, и всё, дальше спишь.

— Михаил Алексеевич, я…

— Это не обсуждается. Врач, который сутки не спал, ошибается в дозе. Это я тебе не как начальник говорю, это статистика.

Сенклер, стоявший в стороне, кашлянул.

— Запрос я подам из дома, — произнёс он. — Телефон тут не берёт. Поехали. Оба.

Он сказал это и пошёл к пикапу, не дожидаясь ответа. По тому, как он это сказал, я понял, что «поехали» означало не только запрос.

Дальше кухни и комнаты наверху я в доме Сенклера не бывал. Днём мы с Денисовым разводили на этой кухне медь, в прошлый приезд я ел за этим столом то, что хозяин сам поставил передо мной, и спал за стеной над ним, и больше ничего в этом доме я не видел.

Сейчас он провёл нас через сени в комнату, которую я бы назвал кабинетом, если бы в ней стоял хоть один шкаф с бумагами. Шкафа не было. Был стол, два стула и на столе проводной телефон с диском, и больше ничего, что отличало бы эту комнату от любой другой в этом доме. Телефон был подключён. Сенклер снял трубку, набрал номер по памяти и стоял, глядя в окно, пока на том конце отвечали.

Мне досталась его половина разговора.

— Сенклер. Да. Из Бродов. Нет, не по тому делу. По лесу. У меня в лесу эфирная живность вне справочника, мелкая, роевая, браслет её не берёт. Гнездо в сарае, под полом, на грибнице. Нужны специалисты, чтобы это убрать. Да, адрес прежний. Нет. Нет, зверей нет, птицы и мелочь, четвёртый месяц. Да. Сегодня подам письменно. Жду.

Он положил трубку и повернулся к нам. Про зверя он сказал «нет», и сказал легко, как говорят правду. Я отметил это и ничего не сказал.

— Запрос принят, — произнёс он. — Приедут. Когда, не сказали.

— Хорошо.

Он постоял. Он смотрел на меня, потом на Денисова, потом снова на меня, и я понял, что он собирается сказать что-то, чего давно не говорил и говорить не привык.

— Оставайтесь, — сказал он. — Поешьте. Вы теперь дорогие гости в моём доме.

Я усмехнулся. Это вышло само: я который месяц платил этому дому по сто двадцать тысяч, и слово «гости» легло на эти деньги криво.

— Теперь уже дорогие, — сказал я. — Хорошо.

Сенклер встретился со мной взглядом. Он какое-то время смотрел не моргая, и за это время подбородок у него опустился на сантиметр. Мне показалось, что он только сейчас, в этой комнате, с телефоном за спиной, вспомнил, кто я такой на самом деле и откуда он меня знает. Потом он просто кивнул.

— Через полчаса, — сказал он. — Умывальник в сенях, полотенца на крючке. Садимся ужинать.

И вышел. Денисов посмотрел ему вслед, потом на меня, и промолчал, что для Денисова было подвигом.

Я вышел на крыльцо и набрал Саню. Связь в деревне была, в отличие от леса, и Саня взял на втором гудке.

— Мих! Доехал! Всё нормально, стою во дворе, задом к двери, как ты сказал, тент не снимал. Он сидит. Тихо сидит, Мих, вообще ни звука, я два раза подходил, спрашивал, он говорит, не трогай, я думаю. Думает он. Потом сказал, что хочет есть, я ему через щель полкурицы из холодильника сунул, он взял. Это нормально, что он после такого ест?