Лекарь Фамильяров. Том 15 (СИ), стр. 23

Она ушла в свой кабинет, я вернулся к попугаю, в клюве у которого застрял кусок пластиковой линейки. Через стену я слышал, как она села: стул под ней не скрипнул, хотя скрипел всегда.

После обеда я нашёл Саню в подсобке. Он сидел на раскладушке в ботинках и держал на коленях синий, тяжелый рулон, со следами скотча по краю.

— Тент, — объявил он, не дожидаясь вопроса. — Костяна. Он им ящики накрывает, когда дождь. Я ему сказал, что нам от дождя.

— Что ещё ты ему сказал?

— Что в шесть. Он будет в шесть, он мне должен за прошлый раз, — Саня развернул угол тента и показал, что тот целый. — Мих, двести кило. Как мы его грузим? Он же не кот, его в переноску не положишь.

Я сел на ящик напротив. Схема у меня была с ночи, и тогда она казалась проще.

— Он идёт сам, — начал я. — Это первое. Никто его не несёт, не тянет, не подсаживает. Второе: фургон задом вплотную к двери со двора, насколько влезет. От бортов до косяка натягиваем тент, чтобы между дверью клиники и дверью фургона не было щели сверху и сбоку. Получается коридор, два метра. Он проходит коридор и ложится. Ты закрываешь двери, снимаешь тент, сворачиваешь. Всё.

— А если он не пойдет в коридор?

— Пойдёт. Он слышал, как мы это обсуждали, ещё вчера, и не возражал. Если он чего-то не хочет, Саня, он говорит сразу.

— Это да, — Саня потёр затылок. — Он мне вчера сказал, что я храплю. Я не храплю, Мих.

— Храпишь.

Он обиженно засопел и стал сворачивать тент обратно. Я пошёл собирать набор.

Собирал я его в лаборатории, на свободном краю стола, пока Петрович сидел над центрифугой и меня не замечал. Сумка была та же, с которой я ездил в Броды в прошлый раз, я вытряхнул её на стол и укладывал заново. Две системы и четыре катетера, один из них запасной. Три стеклянные шприца Жане, со сменным поршнем, физраствор в двух пакетах. Длинные и обычные перчатки, две мембраны к браслету из последней партии. Потом я открыл сейф, достал из него коробку, которую не открывал со дня, как она сюда легла, и положил на стол.

Стимулятор Ядра. Четыре ампулы, прозрачных, с синей меткой, в гнёздах из пенопласта. Я вынул одну, посмотрел на свет: раствор был чистый, срок годности на коробке стоял до весны.

Стабилизатор держит Ядро, стимулятор заставляет его работать на пределе, и разница между ними такая же, как между подушкой под спину и ведром воды в лицо. На гаснущее Ядро стимулятор без стабилизатора не кладут. У меня стабилизатора не было, а Ядро гасло четвёртый месяц. Из всех ампул в клинике шанс его не добить был только у этих четырёх.

Я уложил коробку на самое дно, под системы.

— Хелат цинка, — произнёс Петрович, не оборачиваясь.

Я не сразу понял, что он говорит со мной.

— Что?

— Реагент в кристаллах, — он снял очки и повернулся ко мне вместе со стулом. — Эфирный хелат цинка. Выставочный, им мажут до блеска кристаллы, в разведении один к ста, продаётся в любом магазине для выставочников. В закладке он сидел один к пяти. Один к пяти от корня кристалл не держится, он его за сорок часов вытравливает.

— Один к пяти, — повторил я. — Такое не перепутаешь.

— Это рецепт, — согласился Петрович. — Я его сейчас напишу, с концентрацией и с пробой, и подпишу. Куда?

— В заключение, — ответил я. — От клиники. Не от пет-пункта. Сегодня можно.

Он надел очки и повернулся к столу. Я видел его затылок и то, как он двинул к себе бланк, и мне этого было достаточно.

Денисову я звонил из ординаторской, в четверть шестого, когда приём кончился и Люба считала кассу.

— Михаил Алексеевич, — он сразу ответил. — Он лежит. Замер в два и в пять, пульсация прежняя, мох по краям бурый, я его фотографировал, пришлю. Воду пьёт, я лил ему на ладонь из ведра, он не отвернулся.

— Хорошо. У нас новость: мы клиника, с пятницы. Серебряников подписал и забыл отдать секретарю.

— Ясно, — сказал он и помолчал. — Замер делать в восемь?

— Делай. Теперь слушай и записывай. Выезжаем в шесть утра, в усадьбе будем к девяти, оттуда сразу к броду, той дорогой, где стояли квадроциклы. Ты встречаешь у ручья с браслетом и с ведром. Сенклеру я всё скажу сам, Матвею тоже. Их обоих в лес сегодня и завтра не пускать, это главное.

— Понял. У ручья, после девяти. Михаил Алексеевич… — он помолчал. — А что мне говорить, если Сенклер спросит, что в фургоне? Он уже спрашивал, что за лаборатория на колёсах, я сказал, что приборы.

— Приборы, — подтвердил я. — Если спросит ещё раз, скажешь, что не разбираешься, тебе их не показывали. Остальное скажу я, когда приеду.

— А вы что ему скажете?

— Кирилл, — я посмотрел на часы над дверью. — Я ему скажу, что в фургоне лаборатория. Это правда, я собрал её сегодня в сумку. Про всё остальное он не спросит.

Он не возразил, и я положил трубку. Через стену Люба закончила считать и громко объявила круглую сумму, больше, чем в любой понедельник с лета. Я записал её в тетрадь и под ней поставил дату: пятница. Потом зачеркнул и поставил сегодняшнюю. Клиника у нас была с пятницы, зато касса сегодняшняя.

Клинику мы закрыли в семь. Стационар я запер сам, дважды проверив ручку. Феликс с верхней полки проводил меня замечанием, что охрана социалистической собственности возложена на него, и дверь тут лишняя. Вэллор не отозвался. Он спал. Из-за двери я слышал его дыхание так же, как утром, когда не должен был слышать.

В кафе Марина сдвинула два стола у дальней стены, под окном, подальше от входа. Тарелки она выдавала, считая вслух: «шесть, семь, восемь, и две под торт». Стулья она пересчитывать не стала, их хватало.

Олеся вынесла торт из кухни на разделочной доске, потому что блюда такого размера в кафе не было, и поставила его в центр. Торт был высокий с белым верхом и с ягодами по кругу. Духовка после четырёх, судя по нему, была занята до самого закрытия.

Люба вошла последней, с коробкой в руках, и поставила её рядом.

— Шоб два было, — объяснила она, не глядя на Олесю. — Я обещала. Я своё слово держу. Бисквитный, с розочками.

— С розочками, — повторила Олеся таким голосом, что Саня, уже сидевший, привстал.

— Садитесь, — я отодвинул стул для Любы. — Оба торта на столе, оба будут съедены. Любовь Степановна, вы здесь, Олеся, рядом со мной. Это приказ главного врача клиники.

Слово я произнёс нарочно, и Люба на нём кивнула. Ксюша села и тут же подвинулась: из-под стола к ней вышла Плюшка, устроилась на её ногах всем своим весом. Ксюша посмотрела вниз и не стала её сгонять. Рогалик занял позицию под стулом Марины в ожидании крошек. Марина, не глядя, прошлась по полу половником, так что Рогалик переехал под Петровича. Пухлежуй, которого Саня привёл с собой на поводке, обошёл стол по кругу, оценил каждого и остановился у Петровича же. Петрович сидел с краю, с кружкой, и на зверей не смотрел.

— Ну, — я поднял чашку. Чай был с чабрецом, Олеся заварила его отдельно, в маленьком чайнике, и поставила передо мной. — За клинику. Она у нас с пятницы, но узнали мы сегодня, так что отмечаем сегодня. Спасибо всем. Отдельно спасибо Любови Степановне за то, что в субботу построила репортёров у стойки, и Петровичу за реагент.

— Та шо там, — Люба махнула рукой и тут же взяла чашку, чтобы рука не висела.

Выпили. Олеся резала торт, нож проходил через коржи, как через правильный, не пересушенный бисквит. Люба открыла коробку: розочки на её торте были розовые, фабричные, каждая на своём месте. Видимо, после новости о торте Олеси она решила свой торт всё же не печь, могу её понять.

— Денисова жалко, — Ксюша взяла кусок и не стала есть. — Он же всё это тянул, весь пакет, сорок два листа. А он в лесу. Ему даже не позвонить, у него там повезёт если одна палочка.

— Я ему позвонил и сообщил, — напомнил я. — В четверть шестого. Он сказал «ясно» и спросил про замеры.

— Это он от радости, — Саня жевал. — Он когда рад, он про замеры. Мих, а давай ему кусок завернём. Я завтра довезу. В фольгу, и он с утра съест. На природе торт в два раза вкуснее.