Лекарь Фамильяров. Том 15 (СИ), стр. 16

Он открыл регламент на жёлтой закладке, перелистнул две страницы и стал читать про себя, водя пальцем по абзацу. Саня за его спиной сказал «три минуты» и покосился на меня: продолжать ли считать вслух. Я кивнул. Зыкин дочитал.

— По разделу о содержании допустимо, — он закрыл регламент на пальце. — Купание в сыпучих средах, предусмотренных для вида. Про щёлочь в разделе ничего нет. Это я укажу как замечание.

— Указывайте, — согласился я.

Петрович вошёл из лаборатории с двумя пробирками в руке. Он поставил их перед инспектором на стол, рядом с его папкой, утреннюю и после первого сеанса, и отошёл к стене. Он не сказал ни слова. Зыкин взял пробирки по очереди, поднял каждую к окну и посмотрел на свет, осадок и разницу в его толщине. Потом он поставил их обратно.

— В обоих обращениях сказано, что о случае известно прессе, — он смотрел на ящик. — Кто сообщил в редакцию?

— Вы мне скажите, — я скрестил руки.

— Я не знаю. Мне дали два обращения. В одном написано, что животное погибло. В другом, что животное испорчено и утратило стоимость. — Он помолчал. — Оно сидит в пыли и живое. Это я тоже запишу.

Он достал из папки телефон и для акта начал снимать ящик с пылью, зверька, который как раз перевернулся через спину, Ксюшу в прищепке, застывшую с поднятой рукой. Рамку с лицензией он снял потом, в приёмной, вместе с журналом на пятничной странице, картой и моим листом. Снимал он методично, по одному кадру на предмет, без повторов.

Пухлежуй в это время добрался до его папки. Она лежала на столе в процедурной, где Зыкин её оставил, когда брал пробирки, и Пухлежуй, поднявшись на задние лапы, положил на неё морду и облизал угол. Зыкин обернулся на звук, посмотрел на мокрый угол, вытер его о рукав куртки и ничего не сказал. Пухлежуй сел на место, у ящика, и чихнул.

— Восемь, — объявил Саня.

Акт Зыкин писал в приёмной, за стойкой Любы, на её стуле, уступленном без слов. Люба стояла рядом и смотрела, как он пишет. Писал он от руки, разборчиво, печатными буквами, ни разу не зачеркнув.

Когда закончил, он вслух прочитал акт, целиком, от шапки до места для подписи, выход за пределы лицензии, запись в журнале, карта с подписью врача, поступление со вздутием, заявление владелицы, стандартный препарат, видеозапись, замеры, соскобы, животное живое, в удовлетворительном состоянии, проводится гигиеническая процедура, замечание по применяемому средству. Люба слушала с открытым ртом, и когда он дошёл до слова «живое», она кивнула так, будто он сказал что-то умное.

— Ознакомьтесь и распишитесь, — он развернул акт ко мне.

Я прочитал. Там было всё, что он сказал, и ничего сверх того. Я расписался.

— Акт уйдёт Серебряникову сегодня, — он убрал листы в папку, мокрым углом вверх. — Решение по статусу принимает не он и не я. Обращения я не закрываю. Они останутся в деле, пока не найдётся владелец животного.

— Владелица обещала с утра, — напомнил я. — В пятницу.

— Это в акте есть, — он застегнул куртку до горла. — Всего доброго.

Он ушёл пешком, как и пришёл, по мокрому тротуару, с папкой под мышкой, и ни разу не обернулся. Люба стояла в дверях и смотрела ему вслед, пока он не свернул за угол.

— Ну хоть этот зверей не боится, — вздохнула она.

До вечера было ещё три сеанса, и каждый шёл по тетради Сани, восемь минут в пыли, час перерыва, соскоб, щётка. Пыль Петрович менял после каждого второго сеанса и прогревал свежую в сушильном шкафу, таская горячий лоток через коридор на вытянутых руках.

Саня и Ксюша стояли над ящиком вдвоём с девяти утра, а до того Саня стоял ночь. К третьему сеансу Саня разговорился и рассказывал зверьку в пыли, как ему правильно кататься, через прищепку, гундося.

К четвёртому Ксюша перестала отвечать и только считала вместе с секундомером, шевеля губами. К пятому они делили секундомер и щётку без слов, он протягивал, она брала, кивала, он нажимал.

Пухлежуй отсидел у ящика все пять сеансов, с перерывами на миску. К вечеру на носу у него лежал слой соды, который он слизывал, стоило отвернуться, а потом набирал снова.

Паскаль после ухода инспектора проявился на стене с претензией, его продержали кафелем два часа сверх договорённости, он требует компенсацию. Я спросил, какую. Он сказал, эклер. Я напомнил ему про правило. Он сказал, что помнит, и всё равно должен был попробовать.

Аммиак слабел. После третьего сеанса я уже стоял в процедурной без слёз, после четвёртого Ксюша сняла прищепку и забыла надеть обратно. Петрович вошёл в процедурную после пятого, ещё до того как взял соскоб, потянул носом над ящиком и сказал:

— Там пусто.

Он взял соскоб, ушёл и вернулся через несколько минут с пустой пробиркой. На дне ничего не было, он покрутил её на свету, чтобы я убедился.

— Осадка нет, — он повернул пробирку донышком ко мне. — Повторить завтра для верности. Утром.

Зверёк сидел у Ксюши на коленях, вычесанный, и дремал. Я включил лампу над столом и наклонился к его спине, кожа была ровная, сухая, серо-розовая, без единого блеска. Я провёл по ней пальцем против роста, нащупал пустые луковицы и больше ничего.

— Блестеть не будет ещё дней десять, — я выключил лампу и сказал это для Ксюши в первую очередь. — Пока корень не вытолкнет новый волос. Чуда к понедельнику не ждите, в понедельник он будет таким же лысым. Если через десять дней на загривке появится блеск, значит, мы сегодня не зря дышали аммиаком. Если не появится, значит, Смолина была права.

— Появится, — отрезала Ксюша и накрыла зверька ладонью.

Люба подбила счёт к шести. Она разложила передо мной на стойке тетрадь и бланк, на бланке стояло всё по пунктам, сода, перчатки и костюмы со склада, по закупочной, воскресенье Ксюши и Сани по двойной ставке, лаборатория, два дня бокса с кормлением. Итог она вывела красной ручкой внизу, сорок шесть тысяч восемьсот рублей. Графа «плательщик» стояла пустая.

— Ото ж, — вздохнула она, подвигая ко мне бланк. — Расписывайтесь, Михаил Алексеич. Хоть кто-то должен тут расписаться.

Я расписался. Бланк я положил в кассовый ящик, под лоток с мелочью, рядом с флешкой, которую Люба убрала туда вчера. Два документа на одного зверя без хозяина. Ящик я запер на ключ.

В половине восьмого я пришел в кафе. Свет горел, Олеся сидела за столиком у окна с тетрадью, в которой у неё с пятницы лежал незаполненный расчёт по коту. Когда я вошел она подняла голову, и постучала ручкой по тетради.

— Как и обещал, — объявил я, садясь напротив, и забрал у неё ручку.

— Ты обещал в пятницу, Миш, — она отняла ручку обратно.

— В пятницу у меня была аттестация. В субботу зверь на восемь миллионов. Сегодня надзор. Давай тетрадь.

Я начал со столов. Один кот в зале занимает одно место, которое не продашь, и это место стоит столько, сколько Марина берёт за чай с пирожком, умноженное на число посадок за день. Корм для кота в зале, где его будут все подкармливать, кто садится, обойдётся дешевле, чем кажется, а лекарства от последствий этого подкармливания дороже, чем хочется. Ветосмотр раз в квартал. Страховка на кота в общественном месте, потому что он когда-нибудь кого-нибудь поцарапает, и этот человек окажется юристом.

— А если он никого не поцарапает? — Олеся подпёрла щёку.

— Тогда страховка будет самой выгодной статьёй в этой тетради, — я записал её последней.

Марина слушала всё это из-за стойки, не подходя, пересчитывая стопку блюдец. Когда я дошёл до страховки, она перестала считать.

— К весне окупится, — бросила она оттуда. — Если три женщины за два часа выпьют по два чайника. Они выпьют.

— Вы уже решили, — сказал я.

— Я решила в четверг, — она снова взялась за блюдца. — Мне нужно было, чтобы кто-то посчитал.

Рогалик вышел из каморки под лестницей, пока мы считали. Он был здоров, шёл ровно, не покачиваясь, с опущенным носом, и у стола возле подсобки, у того самого, где в пятницу сидел Золотарёв, он взял в сторону, обошёл стол по дуге, не поворачивая к нему головы, и прошёл через весь зал к дальнему окну. Там он забрался на подоконник, лёг и повернулся к столу спиной.