Хороший остров I (СИ), стр. 58

Каждые несколько минут он ставил камешек туда, где кончалась тень от палки. Тень укорачивалась и ползла по гальке, а камешки ложились дугой. Стас по его просьбе называл время по своим часам, и Святослав повторял его вслух, чтобы запомнить. Дима сидел рядом на корточках и следил за тенью, не дыша.

Около часа никто ничего не говорил. Люди попрятались от солнца. Инна поила дядю, а Милана спала на руках у Стаса. Дима принёс Святославу воды.

— Благодарю вас, — сказал ему Святослав, как взрослому.

Потом тень перестала укорачиваться и снова начала расти.

— Вот, — Святослав ткнул палкой в самый близкий к шесту камешек. — Это наш полдень, солнце выше всего. Сколько было на ваших, когда я его клал?

— Без шестнадцати час, — ответил Стас.

— Без шестнадцати час, — повторил Святослав и прикрыл глаза.

Он считал про себя, шевеля губами, а потом начал объяснять вслух. Похоже, больше для себя, чтобы не сбиться, но все слушали.

— Земля за сутки поворачивается на триста шестьдесят градусов. Двадцать четыре часа на триста шестьдесят, значит, на каждый час пятнадцать градусов, а на каждые четыре минуты один. Часы идут по маврикийскому времени. На Маврикии полдень, условно, в двенадцать. А у нас полдень наступил на сорок четыре минуты позже, потому что мы западнее. Сорок четыре минуты, это одиннадцать градусов. Маврикий примерно на пятьдесят седьмом с половиной градусе восточной долготы. Отнимаем одиннадцать, выходит сорок шестой.

— А широта? — спросила Аня.

— Широта по длине тени, — Святослав показал на палку. — Тень в полдень чуть длиннее половины палки, плюс дата. В конце марта солнце стоит почти над экватором, значит, всё решает наклон тени.

Тут он надолго замолчал и чертил пальцем на гальке какие-то углы, стирая и рисуя заново. Потом сам себе кивнул.

— Двадцать девять, может быть, тридцать градусов южной широты, плюс-минус, конечно, — сказал он.

— И что это значит? — спросил Валера. — Нам-то что с этих градусов?

— Это значит, что мы в Индийском океане, южнее Мадагаскара, — ответил Святослав. — Если мои цифры верны, до южного края Мадагаскара отсюда километров триста-четыреста к северо-западу, а до Маврикия и до Африки дальше.

— Триста километров, — сказал Валера. — Это немного.

— Немного, если на машине, — сказала Рита. — А по воде?

Никто ей не ответил.

— Только тут нет острова, — сказала Аня.

Все повернулись к ней.

— На картах, — пояснила она. — У нас в рубке висела большая карта маршрута, и мы, экипаж, её знали все наизусть, потому что пассажиры каждый день спрашивали, где мы. От Маврикия до Кейптауна по этому пути земли нет. Ни одного острова, одна вода. Капитан даже шутил, что это самый скучный кусок рейса.

— Но вы же его видели, — сказала Ольга. — Мы с Димой видели с палубы горы.

— Видели, — кивнула Аня. — В ту ночь, вечером, и наши в рубке спорили. Штурман кричал, что это ошибка, что тут ничего быть не может. Мне это потом девочки из ресторана рассказывали: они туда кофе носили. Пассажирам объявили, что это остров и мы пройдём мимо. А что это за остров, экипаж сам не знал.

Стало тихо.

Я смотрел на палку Святослава, на камешки дугой. Цифра у нас теперь есть, а что с ней делать, непонятно. Остров, которого нет на картах, где-то южнее Мадагаскара. Если штурман лайнера его не знал, то и искать нас на нём никто не станет.

— Если это вообще наш мир, — сказал Леонид.

Он сидел на своём бревне у шалаша и строгал что-то ножом для масла.

— Ты о чём? — спросил Валера.

— О том. Вы зверей видели? — Леонид ткнул ножом в сторону ската, где на подушке сидел Чебу. — Вон тот синий, у него четыре глаза, два больших и два маленьких, ты присмотрись. А эти на ветке камнем становятся. Какой это Мадагаскар? Нет такого Мадагаскара.

Рита посмотрела на Чебу, и он уставился на неё всеми четырьмя.

— Мамочки, — сказала она тихо.

— Вот и я говорю, — Леонид снова взялся строгать. — Может, это вообще другая планета. Или мы все померли и это такой ад. Я после того фрукта вообще ничему не удивляюсь.

— Мир наш, — сказал я.

Леонид поднял голову.

— С чего ты взял?

— Луна та же, что дома: я на неё каждую ночь смотрю, — сказал я. — И Святослав вон посчитал по солнцу, вышло то, что могло выйти. А лайнер был наш, обычный, и люди с него говорят по-русски и помнят Маврикий. Совпадений слишком много. Звери тут чужие, это да. Но если мир и не совсем наш, то очень похожий, и материки в нём там же, где были. Мадагаскар где-то там, — я махнул рукой на запад. — Вот из этого я и исхожу.

— А если ошибаешься? — спросил Леонид.

— Значит, ошибаюсь, — ответил я. — Сидеть и ждать, пока узнаем, что это за мир, нам всё равно нельзя.

Леонид хмыкнул и ничего не сказал.

— Так как выбираться-то? — Валера вернул разговор туда, откуда начал. — Триста километров по воде. Плот строить?

— Плот не годится, — сказал я. — Он плывёт, куда несёт течение, а нам надо на запад. Куда здесь идёт течение, никто не знает. Может, на восток, в открытый океан, и тогда нас унесёт туда, где вообще ничего нет. Нужна лодка, которой можно править.

— Лодку из чего? — спросил Стас. Он даже перестал считать для Миланы.

— Из того, что прибивает с лайнера, — сказал я. — На старый берег каждый день что-то приносит: доски, двери. Если связать два корпуса, получится катамаран. Он устойчивее простой лодки и на волне не перевернётся. Парус можно сделать из тента. Это не завтра и не через неделю. Для начала надо понять, какие тут ветра, и найти, из чего делать поплавки, а это может занять месяцы.

— Месяцы, — повторила Рита.

— Да. А пока, — сказал я, — главное в другом: огонь не должен гаснуть ни на минуту. Днём мы кладём в него сырые ветки, чтобы было больше дыма, который видно издалека. Если мимо пройдёт корабль или пролетит самолёт, нас увидят. Это сейчас самое важное, важнее еды.

— А нас ищут? — спросила Зоя. Это было первое, что я от неё услышал.

— Не знаю, — ответил я. — Но если ищут, то найдут по дыму.

Святослав посмотрел на меня поверх своих камешков.

— Огонь могу держать я, — сказал он. — С такой ногой мне никуда не ходить. Сяду у костра и буду кормить его сырым, пока кто-нибудь не скажет: хватит.

— Договорились, — сказал я.

Пока мы говорили, Аня встала и пошла к скату. Я думал, она хочет в тень, но она остановилась у настила, где лежал дядя, и посмотрела на него сверху. Потом присела на корточки и, вглядевшись в его лицо, негромко сказала:

— Филипп.

Я подошёл.

— Вы его знаете?

— Знаю, — Аня не поднимала глаз от его лица. — Это Филипп. Он был моим начальником. Не прямой, а… над нами. Кем он точно был, я не знаю: у нас все его звали просто начальством. Он ходил в белой форме и проверял, как мы работаем.

Она замолчала, а я ждал, что дальше.

Ольга, когда узнала его, говорила о нём долго, и про палубу, и про то, как он поймал Диму. Аня сказала одно слово и смотрела на Филиппа с осторожностью.

— Хороший был начальник? — спросил я.

Аня пожала плечами.

— Строгий, — сказала она и встала. — Что с ним?

— Рана на голове, жар, — сказал я. — Воду иногда пьёт, но в себя не приходит.

— Понятно, — сказала Аня и отошла обратно к огню, ни разу не обернувшись на Филиппа.

Строгий. Это всё, что она про него сказала.

Филипп, значит. Семь дней я звал его про себя дядей, а теперь у него появилось имя. Когда он очнулся на настиле и посмотрел мне в лицо, то сказал, что я всех угробил. Может, Аня знает и про это? Спрашивать её при всех я не стал. Это я отложил до вечера, а может, и дальше.

Сейчас были дела поважнее.

Инна стояла на коленях рядом с настилом и долго щупала Филиппу затылок вокруг швов, нажимая пальцами то с одной стороны, то с другой. Потом подняла на меня глаза.

— Андрей, — сказала она тихо, чтобы не слышали остальные. — Посмотри вот тут, слева от узлов.

На «ты» Инна со мной заговорила впервые. Видимо, после прибытия пополнения в наши ряды, она решила, что уже можно. Я был не против.