Хороший остров I (СИ), стр. 46

— А впрок? — Инна подошла и села с другой стороны. — Если рыбы будет много или ящеров.

Вопрос был правильный, и я его сам себе задавал ещё днём, на площадке, пока возился с дубиной и топором.

— Соли у нас нет, — ответил я. — Море рядом, соль можно выпарить из воды, это просто: воду в посуду и на огонь, пока не останется белое. Только посуда на огонь у нас одна, ведёрко, и в нём мы варим. Контейнер и канистры в огонь нельзя, потекут. Соль будет, когда найдём вторую такую посуду.

— А сушить? На солнце? — Женя показал на поднос.

— Без соли и в такой сырости рыба пропадёт раньше, чем высохнет. Дома, в сухом месте, вяленая рыба это нормально. Тут воздух мокрый, я по тенту вижу: он за ночь не сохнет.

— Тогда что? — спросил Женя.

— Дым. Дрова у нас сырые, дым от них густой, я его три дня проклинаю. Рыбу на прутья, прутья над кольцом веток, где дым идёт гуще всего, и полдня в дыму. Копчёная держится дня два-три, а то и больше, если дым ровный. Пробовать будем на рыбе, если завтра у корня опять набежит.

Инна кивнула.

— Итого, — она посчитала на пальцах, — яма на день, дым на три, а соль уже потом.

— Так и запишем, — сказал я.

Женя засмеялся, первый раз за день, и пошёл к постелям. Инна осталась: её смена была второй, после моей.

Ночь прошла. Я отсидел свою смену, глядя на лес, и передал свисток Инне. Лёг на гальку и заснул, не успев подумать о Леониде. Проснулся я от того, что Ольга тронула меня за плечо и протянула свисток обратно: её четвёртая смена кончилась с рассветом.

Утро началось с Жени.

Он сидел у ямы в очках и ел ящера. Жив, значит.

— Восемь часов вышли в полночь, — сказал он. — Я их честно досидел, а там уже и моя смена подошла.

Живот с головой у него не болели, и язык был на месте: он мне его показал. Я осмотрел его сам и ничего не нашёл.

— Ящер съедобен, — сказал я всем.

Следующим ел я, как договаривались: по очереди. Мясо было жёсткое и без соли, и я съел три куска подряд, не замечая вкуса. Потом ели все. Оторвав вторую ногу, Леонид сел с ней на корточки у ямы и, судя по всему, был доволен. Чебу досталась голова, и он утащил её под скат.

— Я на берег схожу, — сказал Леонид, дожевав. — За досками.

Я посмотрел на него. Он смотрел на поднос.

Отпускать его одного на берег мне не хотелось, как и брать с собой. Держать в лагере я его не мог: он не Дима. Доски нам были нужны, а он принесёт за одну ходку столько, сколько мы с Женей за три.

— Идите, — сказал я. — Доски и щиты, а второй шезлонг, если осилите.

— Осилю.

Он встал и пошёл, босиком и без воды. Я поставил ему про себя плюс и минус сразу и решил, что итог подведу вечером.

Женя с Инной взяли дверцу вместо лопаты и ушли к большому дереву над лагерем, в тень. Дима взял острогу и посмотрел на меня.

— К корню, — сказал я. — Я пойду с тобой и буду рядом. Чтобы я тебя видел каждую минуту.

— Хорошо.

— И если что-нибудь синее, ты…

— Не ем. Я помню.

Рыба была у корня. Я видел со своего места, как Дима стоит над водой, замерев, и уже в десятый раз бьёт острогой. За утро он взял пять штук. Меньше семи, больше трёх, значит, место живое, но выгребать его каждый день нельзя, а надо давать отдохнуть. Запруду ниже корня я решил разобрать до конца, пусть рыба ходит.

Когда Леонид скрылся за поворотом, я откопал свёрток под голышом и разложил дубину с топором на площадке, под рукой. Потом расщепил третью доску вдоль, по волокну, и получил брусок на копьё.

Копьё выходило нормальным и тяжёлым. Остриё я обожгу в углях и доточу о камень, как топор. Зубочистка рядом с ним и будет выглядеть зубочисткой.

Я как раз строгал остриё обломком, когда из промоины вышел Женя.

Шёл он странно: шаги ровные, а куда деть руки, не знал. Остановился, не дойдя до меня, посмотрел на копьё, потом на меня.

— Андрей.

— Что такое?

— Даже не знаю, как это назвать, — он снял очки и протёр их краем майки, хотя они были чистые. — Пойдём. Мы там кое-что нашли.

Я воткнул копьё остриём в гальку и пошёл за ним.

— Дима, брось острогу, иди за мной, — крикнул я.

Он пошёл.

Дерево над лагерем стояло там же, и тень под ним была такая же густая. Инна ждала на краю ямы, с чистыми, как ни странно, руками, и не копала. Яма была всего по колено, зато широкая: метра полтора в поперечнике. Дверца лежала рядом на земле.

— Мы копали, — выговорил Женя, — и дверца ударилась обо что-то. Я думал, корень. Это не корень.

Я подошёл и посмотрел в яму.

На дне, в сыром тёмном песке, лежали пять круглых камней с кулак. Они были похожи на голыши из ручья, только светлее. Лежали они вразброс, как будто их кто-то рассыпал и присыпал.

И они светились.

Днём, в тени ямы, это было видно: ровный белёсый свет, без мерцания, как от лампочки под матовым стеклом. Светили они неярко, как раз настолько, чтобы на дне стало светлее, чем положено.

Я присел на край ямы, напротив Инны. Женя встал у меня за спиной, а Дима рядом с ним.

Тепла от них не шло, и запаха тоже. Я проверил, не трогая: наклонился ближе, и ничего. Лежат и светятся.

Плесень, которая светится? Такое бывает в пещерах. Краска, смытая с чего-то в воде и впитавшаяся в камень? Или что-то местное, вроде личинок с их зрением, только в камне.

— Трогать будете? — спросила Инна ровным голосом.

— Посмотрю.

Я протянул руку к ближнему камню.

Удар в грудь был такой, как будто меня толкнули ладонью, только ладонь была в полстены. Вскрикнуть я не успел.

Ноги оторвались от земли. Я полетел и врезался спиной в ствол дерева.

Глава 17

Ствол оказался твёрдым. Моя спина соврать не даст.

Сознания я не терял. Я сидел под деревом, упираясь затылком в кору, и дышал. Дышать получалось, но каждый вдох отдавал в грудину.

— Дядя Андрей! — Дима подбежал первым. — Вы полетели!

— Я заметил.

Женя подошёл следом и протянул руку. Я на неё опёрся и встал. Ноги держали, и в голове не плыло. Спина ныла там, где я приложился о дерево, но я сразу проверил позвоночник, пальцы на ногах шевелились, и в поясницу не стреляло. Жить можно.

Я посмотрел на грудь. Красноты не было, и ожога тоже. Кожа как кожа, а под ней болело так, как будто меня толкнул кто-то очень большой и очень вежливый.

Толкнул камень. Или не камень, а что-то, что в нём сидело. Я глянул на яму. Пять голышей лежали в сыром песке там же, где лежали, и светились так же ровно.

— Вы живой? — спросила Инна с того края ямы.

— Живой. Внутри, похоже, всё на месте.

Она смотрела на меня дольше, чем нужно, чтобы убедиться, что я стою. Потом сказала ровным голосом, каким называла пульс:

— У вас на руке пятно. Оно стало темнее.

Я опустил глаза на левое предплечье.

Пятно было там же, с внутренней стороны, и не выросло. От него тонкими ниточками шли лучи, как и раньше. Луч к запястью стоял на косточке и дальше не пошёл: это я проверил в первую очередь. Но само пятно стало чернее. Два дня назад оно было просто чёрным, а теперь чернота загустела, как будто её подновили.

Ё-моё.

За ящером и всем, что было до этого, со всеми этими спасениями, я про него забыл и два дня не смотрел. А оно никуда не делось и сидело на руке, пока я не протянул её не туда.

И Инна его видела раньше. Иначе откуда «стало темнее».

— Что это? — спросила она.

— Не знаю, — я просто опустил руку. — Увидел уже здесь, на острове.

— Оно у вас с первого дня?

— С первого утра.

Это была правда, и Инне она ничего не объясняла. Как, впрочем и мне тоже.

Женя стоял рядом и, поправляя очки, смотрел то на мою руку, то на яму. Я видел, как он подбирает слова.

— Я, возможно, скажу глупость, — выговорил он. — Но волк. Он ходит за нами. Ты говорил, он ходит за людьми, но никого не тронул. А если он ходит не за людьми, а за этим? За нами он не ходил.

Он кивнул на мою руку.