Хороший остров I (СИ), стр. 20

Укрыть его мне было нечем. Это я знал заранее и просто проверил ещё раз: полотенца и оба тента уже при деле. Он лежал под скатом в одной рубашке без рукава, и я подвинул настил ближе к костру, насколько позволяла крыша. Жар доходил.

Чебу вместе с подушкой положил к дяде в изголовье, под самый скат, где теплее всего. Он уже спал, закрыв глаз и спрятав морду под край полотенца, а лапу в шине выставил наружу. Дышал ровно. Полоса на лапе была сухая.

Канистру и контейнер задвинул под нижний край, к стенке. Мелочь из кучи, шлёпанец с жилетом и рукав, лежала у контейнера с утра, и там я её и оставил.

Солнце село за лес. Я напоил дядю, двенадцать, и проверил полосу на затылке: она была сухая, и узлы держали.

Яму под угли я выкопал обломком в середине площадки, в гальке, с ведёрко глубиной. Когда прогорит, сгребу в неё угли и засыплю золой, а сверху положу толстое. Толстое у меня было: три сухих и одно сырое, которое к ночи подсохнет с одного боку.

Сырое кольцо я перевернул ещё раз. Ветки с одной стороны были уже сухие на ощупь.

Воды на ночь набрал полное ведёрко и поставил у костра, с подветренной стороны от углей: ночью к ручью не находишься, а пить захотят все трое, считая меня. Обломок положил справа, а бейсболку сдвинул на затылок.

Сел к огню спиной к навесу и подложил первое полено на ночь.

Темнело здесь быстро, и хотя я это знал, каждый раз это заставало меня врасплох. Только что я видел стволы за промоиной, и вот уже видел только то, что освещал костёр: заслон с шалашиком и кольцо сырых веток у края ската.

Обломок лежал под правой рукой, где ему и положено.

Про пятно я вспомнил при свете костра: вчера вечером я обещал себе померить его сегодня. Повернул левую руку к огню. Чёрное на предплечье лежало, где лежало, а луч к запястью кончался на косточке, там же, где утром и вчера. Не вырос. Я отметил это и опустил руку: раз не растёт, пусть лежит.

Подвёл я итог про себя, не вслух: что сделано, что нет. Огонь есть, крыша стоит. Дядя пьёт и даже мочится, Чебу поел и спит. Дров на ночь хватит, на завтра нет, и завтра первым делом дрова, а там личинки и гусеницы. Гусениц я приметил ещё вчера на лопухах у старого берега, две штуки, жирные, и за сутки они, надеюсь, никуда не уползли.

Про звук из леса я вспомнил один раз, и вспомнил потому, что лес молчал. С тех пор, как я замолчал, он ни разу не подал голоса. Что он видит и слышит, я не знал, и ничего не мог с этим сделать, кроме как сидеть здесь с обломком и не орать.

Не орал.

Моргуны на ветке над костром устроились на ночь и притихли. Я их видел снизу, четыре тёмных комка на светлой от огня ветке.

Хлопнули все четверо разом, сухо, как вчера у кучи, и на ветке вместо четырёх комков остались четыре камня.

Я был на ногах раньше, чем понял, что встал. Обломок уже лежал в правой руке, и стоял я лицом к промоине, чтобы огонь остался за спиной.

Снизу, от ручья, по гальке кто-то шёл, медленно, и шаги были лёгкие, легче моих и Гепы: галька под ними шуршала, а хруста я не слышал.

Я ждал. Из темноты за краем света шаги подошли ближе и замерли, потом пошли снова.

На свет из промоины вышел мальчик.

Ему было лет семь, может, восемь, и стоял он босиком, в одних синих с белым плавках, как у всех пацанов на любом пляже. Плечи и нос у него обгорели до красного: шапки у него не было, а солнце здесь не шутит. Ноги он исцарапал до колен, и на левой голени засохла кровь.

Он шёл на огонь, и на меня при этом не смотрел. Остановился на самом краю света, там, где галька из тёмной становилась рыжей.

Я опустил обломок.

Он смотрел на костёр, потом поднял глаза на меня. Я видел его лицо.

Лицо у него было сухое, без слёз. Он осмотрел меня, потом лагерь за моей спиной, и смотрел так, как смотрят, когда ищут тех, с кем пришли, и не находят. Таких детей я не раз выводил из леса.

Он сглотнул и сказал:

— Помогите. Там мама. Она не встаёт.

Глава 9

Он смотрел на обломок у меня в руке.

Обломок я медленно положил на гальку, чтобы он видел, куда, и показал ему пустые ладони. Пусть думает про руки, раз смотрит на них.

— Иди сюда, к огню, — позвал я. — С этой стороны, где дым не ест.

Он подошёл ровным шагом, как будто к учителю, который вызвал к доске, и сел на гальку с подветренной стороны костра, куда я показал, подтянув колени к подбородку.

Бутылка с кривой крышкой стояла у настила, и в ней оставалась дядина кипячёная вода. Я отвинтил крышку и протянул ему.

— Два глотка, — предупредил я. — Больше пока не дам, потом объясню почему.

Взяв бутылку двумя руками, он сделал два глотка, честно, шевеля губами на счёт, и вернул её. Воды осталось меньше половины, а кипячёная у меня была только в ней.

Теперь вопросы. Задавал я их в том порядке, к какому привык, и менять его не стал: он работал.

— Как тебя зовут?

— Дима, — он сказал это в огонь, не мне.

— Дима. Я Андрей. Мама живая? Говорит?

— Говорит, — он кивнул, не поднимая глаз от огня, — она сказала, чтобы я шёл на дым. И чтобы не останавливался.

Это я отметил. Дым привёл первого человека, и этот он был мне по пояс.

— Далеко она? Как ты шёл? — я присел перед ним на корточки.

— По берегу. У самой воды, — он показал рукой куда-то за мою спину, вниз, к ручью. — Долго. Пока дым не кончился, а потом начался огонь.

Пока дым не кончился. Стемнело, стало быть, в дороге, и последний кусок он шёл босиком по берегу на отблеск костра. Семь лет человеку.

— Чем прижало? — спросил я тише.

Вот тут он замолчал и посмотрел на свои руки. Широко развёл их в стороны, насколько хватало, потом свёл ладони одну над другой плашмя.

— Большое. Плоское, — он подбирал слова по одному. — Оно на ноге лежит. И камень.

— Кровь есть? Ты видел кровь?

— Нет, — он помотал головой. — Там вода. Мама в воде вот посюда, — он ткнул себя в живот. — Волна приходит, и мама вся мокрая становится.

Я сидел и прикидывал.

Женщина лежит ночью в воде по пояс, и нога у неё под чем-то большим и плоским, а сверху камень. Раз говорит, то в сознании и пока держится. Крови ребёнок не видел, но в воде её и не увидишь. Сколько она так лежит, он не знает, зато волна приходит и уходит, и каждый раз она в холодной воде заново.

До утра ждать нельзя: в такой воде до утра она не пролежит.

У меня под скатом, за спиной лежали двое, и без меня им тоже было не очень. Дядя пил по двенадцать глотков в час и других дел не имел. Чебу спал. Огонь, доставшийся мне за последние четыре спички, за три часа без присмотра прогорит до золы, а развести его заново мне было нечем.

Угли под золой проживут до утра, если накрыть поленьями потолще, и этого мне хватало.

— Дима, — позвал я. — Сейчас я соберусь, и мы пойдём за мамой. Ты дорогу покажешь. Сможешь ещё раз сходить? Сил хватит?

Он поднял голову и посмотрел мне в лицо.

— Смогу, — ответил он без паузы.

— Тогда сиди здесь и грейся. Руки к огню держи, вот так. Я быстро.

Костёр я разобрал обломком. Угли сгрёб в яму, выкопанную вечером как раз под это, и, присыпав золой с краёв площадки, уложил сверху поленья: два сухих и одно сырое, то, что к ночи подсохло с одного боку. Сырое легло верхним: оно будет тлеть и дымить, а углям под ним будет чем дышать.

Ведёрко с водой подвинул от костра к настилу, под руку дяде, если бы он вдруг научился пользоваться руками. Сам себе усмехнулся: не научится. Но ведёрко пусть стоит там, где его не опрокинетморгун.

Я влил дяде внеочередные двенадцать. Он все взял, и кадык заходил ровно: глотать он ещё мог.

— Я отойду, — сказал я ему, закручивая крышку. — Часа на два, может, на три. Ты тут не вздумай никуда бежать. Лежи, как лежал. Вернусь до рассвета.

Полоса на затылке высохла, и узлы держали, так что перевязывать не придётся.

Теперь то, без чего не пойти.

Верёвка у меня была одна, шесть метров синтетики, и она держала верх ската: без неё крыша ложилась на двоих спящих под ней. Я посмотрел, на чём она ещё держится: верхний край тента лежал на двух рейках, воткнутых у костра, а низ прижат камнями.