Хороший остров I (СИ), стр. 14

Я раскрыл книжечку. Картон расслаивался в пальцах, и спички внутри были, большей частью, уже не спички: головки размокли и сползли, палочки расслоились. Целых я насчитал четыре. Головки на них держались, но были мягкие, как пластилин на солнце.

Тёрка на обложке потемнела и пошла пузырями. Я провёл по ней пальцем, и палец остался чистым: ничего с неё не сходило.

С мокрыми спичками всё просто: они сохнут и иногда зажигаются, но чаще нет, а подводит в большинстве случаев тёрка.

Я закрыл книжечку и опустил крышку ведёрка. Забираем в лагерь.

Обратно я шёл быстрее, чем сюда, и дыхание сбилось ещё до первого поворота берега. Остановился подышать и пошёл дальше. Ведёрко я нёс в правой руке, тент держал под левой, и крышки в ведёрке гремели на каждом шагу.

Четыре спички, то есть четыре попытки на один огонь, и потом его надо держать, чтобы не погас. Погасший костёр разводят заново, здесь так не выйдет: повторить будет нечем.

Солнце успело подняться, и, когда я вышел к ручью, галька под ногами уже грелась.

Первым делом спички.

Я выбрал на краю промоины плоский камень с наклоном к солнцу, и он уже нагрелся, а спичкам сейчас нужно было именно тепло. Четыре спички выложил на камень рядком, а обложку с тёркой развернул рядом и прижал всё мелкими камешками, чтобы не унесло ветром. Головками вверх, подальше от тени навеса.

Моргуны на ветке смотрели на камень так же, как вчера на Чебу.

— Это не еда, — я прижал последний камешек. — Кто тронет, тот у меня первый кандидат на суп.

Они моргнули. Угроза, судя по всему, произвела впечатление ниже среднего.

Крышки я надел на бутылки, все три, и каждую покрутил. Резьба сошлась на двух бутылках, а на третьей крышка села криво, но села. Бутылка с крышкой — это уже посуда. Два дня я носил воду в таре.

Вторым тентом накрыл контейнер и мелочь рядом с ним. Люверс пригодится, когда будет чем его привязать.

Теперь дядя, при полном свете.

Пульс был такой же, как ночью, и грудь ходила ровно. Я взял его за подбородок, чтобы повернуть голову и напоить, и под щекой на свёрнутом полотенце увидел пятно.

Пятно было бурое, подсохло по краям, а в середине ещё блестело. Размером с ладонь.

Я поднял его голову обеими руками и повернул затылком к себе.

Волосы у него на затылке были короткие и седые, и соль склеила их в один пласт. Я раздвинул пласт пальцами. Под ним, выше шеи, кожа была разорвана: рана в длину со спичку, с разбухшими белёсыми краями, и, пока я держал его голову на весу, из неё пошла тёмная кровь, медленно, как из плохо закрытого крана.

Запах дошёл до меня первым, а разглядел я уже потом.

Сутки я мерил ему пульс и смотрел на пятно на своей руке, а у него под головой всё это время текло в песок и в полотенце.

Глава 7

Вчера на берегу я осмотрел его до конца, как положено: от ступней до лба, спину тоже. Голову я трогал снаружи, лоб и веко, а в волосы не лез. Под мокрыми волосами и солью такую рану не видно, пока не раздвинешь пальцами, а кровь из неё уходила вниз, в доски и в полотенце, и на лицо не попадала.

Ё-моё, Кром. Лучший спасатель страны.

Серёга такое называл осмотром с удобной стороны и новичков за него гонял по лагерю. Меня он гонял лет двадцать назад, и, выходит, без толку.

Ругать себя дольше одной фразы в отряде не принято: пока ты ругаешься, человек лежит и ждёт. Я положил его голову на полотенце чистой стороной и стал думать, что с этим делать.

По методичке рану на голове промывают, после чего стягивают края под повязкой. Промыть рану мне было чем, а стянуть нечем. Иголка с ниткой: нужно, а взять негде, и с пластырем то же самое. Корка на ней за сутки не схватилась, и понятно почему: соль и мокрые волосы не дают ей схватиться, а голова у него лежала в мокром.

Оставалось то, что делают, когда стянуть нечем. Раскалённый металл на рану, и кровь встаёт. Нас этому учили на курсах, на куске свиной кожи, и инструктор добавлял, что делается это один раз и под крик, потому что второй раз никто не даст.

Металл у меня был: нож для масла из контейнера. Нож был тупой, но для прижигания это неважно: нужен плоский горячий металл.

Горячим его делает огонь.

Пока огня не было, годилось только давить. Я приподнял дяде голову и вытащил из-под неё полотенце. Кромку надрезал обломком и оторвал полосу вдоль, как учился вчера. Сложенную вчетверо полосу прижал к ране через волосы и уложил его так, чтобы голова своим весом держала повязку.

Остаток полотенца свернул и подсунул под щёку. Оно стало тоньше, зато под щекой теперь лежала чистая сторона.

Огонь стоял в списке первым, а всё остальное придётся делать после него.

Я встал и потрогал спички на камне. Картон под пальцем был ещё влажный и холодный. Солнце ещё не набрало силы, и до полудня им было лежать и лежать.

Напоить дядю второй раз я так и не успел, а Чебу с утра пил мало. Я повернулся к подушке, чтобы налить ему воды с ладони, и увидел, что полосы шины на лапе, которая торчала из переноски, потемнели у кольца и промокли.

Переноску я разворачивал через ткань, как и вчера: голова под полотенцем, лапа наружу.

Чебу под полотенцем весил меньше, чем вчера, или мне так казалось: взвесить его было не на чем.

Лапа была вдвое толще, чем я её оставлял. Планочки шины на ней торчали, как рейки на раздувшемся пакете, и полоса между ними врезалась в шерсть. Я тронул выше шины, и под пальцем было горячо.

Узлы развязывал долго. Вчера я вязал их сразу после Гепы, с обломком под рукой, и затянул так, как затягивают лямку на рюкзаке, когда опаздывают. На лапе так не вяжут, это я знал и тогда, а затянул всё равно.

Под шиной, там, где шерсть вчера была стёрта кольцом, кожа мокла. Из раны сочилось жёлтое, и пахло от лапы так, как пахнет из-под повязки, которую не меняли неделю.

Гной за сутки, и это быстро: у нас так не бывает, но у нас и звери не каменеют.

По методичке такое промывают, и промывают кипячёной водой. Сырой из ручья нельзя: в этом ручье пьёт ящерица, и живёт там всё, чего я не вижу, и в открытую рану оно полезет первым. Вчера я промыл бы и сырой, потому что другой не было, а теперь у меня есть ведёрко, и в нём кипятят.

Огня в ведёрке не было.

Чебу на всё это не отозвался. Вчера, когда я трогал лапу, он пищал, и тот писк мне нравился куда больше, чем сегодняшнее молчание. Сейчас он лежал под полотенцем, и глаз, который я видел в щель, был открыт и смотрел мимо.

Воды я налил в ладонь и подсунул под край полотенца. Он лакал, но без охоты. Три раза лизнул и перестал, а вчера вылакал бы всё и попросил ещё.

Шину я наложил заново, теми же планочками. Полосы обмотал слабее и завязал так, чтобы под них проходил палец. Планочки держали лапу прямо, и на этом моя медицина кончалась: новой ткани я не искал, остаток второго полотенца лежал у дяди под щекой, и отрывать от него ещё было уже некуда.

— Вот смотри, — объяснил я ему, затягивая последний узел. — До огня ты больной, мы вчера договорились, и точка. Появится огонь, тогда и поговорим про остальное. Лежи и лапой не дёргай.

Ответа не было. Я и не ждал.

Что разговор про остальное я откладываю уже второй день, он знал лучше меня, и мы оба делали вид, что так положено по методичке.

Спички на камне я потрогал ещё раз. Картон под пальцем был влажный, но холодным уже не был. Головки держались. Солнце встало выше навеса, и камень под спичками начал греться по-настоящему.

Ждать. Сушку руками не ускоришь, так что сидим.

Я взял ведёрко и пошёл к ручью: воду для кипячения ставят у костра загодя, пока костра ещё нет. Иначе потом бегаешь к воде, пока на костре прогорают угли, а это я тоже видел.

У водопоя я присел на корточки и опустил ведёрко в ручей боком, чтобы набиралось само. Пока оно булькало, я смотрел в воду и увидел дно.

Вчера дно здесь было просто дном, галька с песком. Сегодня каждый камешек лежал отдельно от соседнего, и у каждого я видел свой цвет. По песку между ними ползала мелочь, которой вчера не было вовсе, и была она не крупнее крупинки, а я различал у неё лапки. Под корнем, где темнее, стояла тень, и тень эта шевелила хвостом.