Хороший остров I (СИ), стр. 12

Живот считал, что над ним издеваются. Я его понимал, но правила писал не он.

Жарить было не на чем, и вот это обидно. На курсах таких бросали в угли, и из углей они выходили почти закуской.

Обещаю, Кром. Как только появится огонь, всё, что здесь ползает, отправится на угли, без исключений.

Пообещал, и полегчало.

Ещё с десяток белых я выковырял из ходов и ссыпал в пакет, завязав его узлом. Если утром я проснусь здоровым, это завтрак. Пакет убрал в контейнер, под крышку: Моргуны сидели на ветках и внимательно смотрели на меня, а что они думают про пакет с личинками, я выяснять не хотел.

Солнце ушло за деревья. Я сидел на гнилухе и слушал себя. Живот принял крошку без возражений и притих.

И тут я заметил, что за мной наблюдают.

На той же гнилухе, в развилке трухлявого сука, в двух метрах от меня сидела жаба. То есть это я её так окрестил, потому что другого слова под рукой не нашлось, и на жабу она вполне тянула.

Синяя.

Жаба была ярко-синяя в чёрных пятнах и крупная, в кулак. Глаза у неё торчали из головы, как две пуговицы, и этими пуговицами она смотрела на меня, не моргая и не собираясь никуда уходить.

Смотрел я на неё долго. Красивее её я сегодня ничего не встречал, и, судя по виду, вкуснее тоже: мясистая, да ещё и сидит так, что протяни руку. Дома за такую на птичьем рынке отдали бы приличные деньги, хотя бы для аквариума.

Потом вспомнил, что полчаса назад сам себе объяснял про яркое.

— Нет, — я покачал головой. — Не сегодня. Синих не едим, ты сама слышала.

Жаба медленно моргнула, один раз.

Темнело здесь без предупреждения: серые сумерки продержались минуту, а потом я перестал различать даже навес. Я оставил жабу сидеть, где сидела, и пошёл к навесу, пока ещё видел, куда ставить ноги.

Под навесом я сел спиной к стволу, с бутылкой в руке, и первым делом сделал то, что обещал себе утром на берегу.

Набрал полную грудь и задержал, потом выпустил до конца и послушал. Повторил. Хрипа внутри не было, и кашель за весь день так и не вернулся. Морскую воду, которой я нахлебался в прибое, эти лёгкие выгнали сами. Графу закрыл.

Вторую графу я проверял при остатках света: пятно на левой руке. Луч, который шёл к запястью, лежал на косточке, где он был днём у ручья, и дальше не сдвинулся. Утром до косточки оставалось три пальца, а с берега и до сих пор ноль. Стоит. Померю завтра вечером, и послезавтра тоже, а пока пусть стоит.

Дядя дышал: подушка у него под боком чуть поднималась и опускалась. Под полотенцем в такт шевелилась ткань, значит, и Чебу лежал спокойно. Моргуны над головой больше не трещали, все четверо.

Над морем, в просвете промоины, поднималась луна.

Поднималась она большая и жёлтая, и я на неё посмотрел, как смотрят на знакомого в чужом городе: те же пятна: справа темнее, а понизу светлый выступ, всё, что я с детства разглядывал в бинокль, а после и без бинокля, из палатки, сотни раз. Пятна лежали криво, как если бы луну кто-то наклонил, но это была она.

Похоже на нашу. Луна, во всяком случае, знакомая.

Что из этого следует, я додумывать не стал. Додумаю при свете.

Я сидел и смотрел на лес за промоиной, и спустя сколько-то времени до меня дошло, что я его вижу.

Не ближний ствол и серую стену за ним, как бывает при луне, а каждый ствол отдельно, вглубь, докуда они не заслоняли друг друга. Моргунов на ветке я видел всех четверых, с лапами на груди, и складки на полотенце, под которым лежал Чебу.

Списал на привычку. Глаза в темноте привыкают за полчаса, в лесу я ночевал больше раз, чем могу посчитать, и зрение у меня всегда было отличное. У этого парня, выходит, не хуже. Удивляться я устал ещё днём, когда звери начали превращаться в камни, и лишняя пара зорких глаз в этот день вписывалась легко.

А потом стало светло.

Разом, как от рубильника. Я вскинул голову. Первое, что пришло на ум: прожектор с корабля. Нашли! Сейчас в мегафон скажут, чтобы не двигался.

Но над морем вместо прожектора висела луна.

И на ней я видел кратеры: кольца обводов, и внутри каждого кольца тень. Дома такое показывал бинокль, и то в ясную ночь, а здесь я смотрел голыми глазами и различал каждую ямку.

Перевёл взгляд на лес. Весь он стоял передо мной, до самого дальнего листа, и каждый лист я мог бы пересчитать. По стволам за промоиной ползала какая-то мелочь, которой днём я не замечал. У моргунов на ветке я сосчитал пальцы на лапах: по четыре, как на следах у ручья.

Длилось это минут пять, и всё это время я не шевелился и искал объяснение, а оно не находилось. Молния бьёт и гаснет, а это держалось ровно; на глаза не свалишь, своими я так не видел никогда, даже в двадцать.

Потом всё погасло, так же разом, как и зажглось. Осталась обычная луна с пятнами и серые стволы, и видел я их ровно так, как видят ночью все люди. После тех пяти минут мне показалось, что я ослеп.

Я сидел с бутылкой в руке и не шевелился.

Только что я пять минут видел в темноте как днём.

от автора:

И снова автор на связи)

Лайкнули и в библиотеку добавили? Я посмотрел статистику: читают все, лайкают избранные. Избранные, спасибо. Остальные — я вас вижу, и Моргуны тоже.

А если серьёзно: лайки на АТ — это продвижение. Чем их больше, тем выше книга в списках и тем больше людей её видит. Больше читателей — автор пишет быстрее и злее. Проверено на себе. Так что кнопка под главой работает в обе стороны.

И не забывайте добавлять книгку в библиотеку. Так мы с вами не расстанемся. Ни-ког-да!

Глава 6

Я на всякий случай потёр глаза.

Лес за промоиной остался серым, а луна обычной, и под тентом было темно, как и положено ночью. Пять минут кончились, и добавки, похоже, не предвиделось.

Бутылку я поставил между коленями и стал вспоминать, что у меня сегодня побывало во рту.

Воду из ручья я пил с полудня, литра два, и до вечера глаза у этого парня работали как у всех. Утром я нахлебался морской воды в прибое, но и после неё полдня видел как обычно. А на закате съел крошку личинки. Больше ничего, и выбирать было не из чего: если это от еды, то от личинки.

Инструктор на курсах говорил про грибы так: если съел и поплохело, не спеши винить гриб, может, ты просто перегрелся на солнце. Виноватым гриб становится со второго раза. Одно совпадение ничего не доказывает, так что в правила я его пока не записывал.

Проверка напрашивалась сама. Утром, если живот промолчит, я съем порцию, как и собирался. А потом буду весь день смотреть, что станет с глазами. Повторится, и я буду знать. Если нет, спишу на луну и больше про это не думаю.

На этом я закончил с глазами. Думать про них дальше было не о чем: фактов у меня было два, и оба я уже разложил.

Я лёг между настилом и подушкой с Чебу, а обломок положил под правую руку, чтобы нашарить его не глядя. Ладони устроил на груди кверху: после рейки они горели, и кожа у большого пальца, там, где сошла, липла ко всему, чего касалась. Полежат на воздухе, к утру подсохнут.

Спать на чужбине я никогда не умел. В отряде я засыпал где угодно, хоть в кабине «Урала» на ходу, но там за дверью были свои. Здесь за тентом стоял лес, и днём из него уже два раза откликнулось на мой крик. Так что спать без дозорного было еще и опасно.

Но это тело упорно хотело спать. Приходилось его обманывать. Я не засыпал толком. Проваливался, как в яму, и тут же выныривал от любого звука.

Моргуны на ветке устраивались, как дети в плацкарте. Затихнут, и через минуту кто-нибудь из четверых переползает на другое место, ветка качается, и остальные трое начинают переползать следом. Я поднимал голову на каждый шорох и всякий раз видел в темноте одно и то же: ветку.

Дядя дышал ровно. Я ловил его дыхание между своими вдохами и один раз потерял. Я потянулся к его шее, положил пальцы на тёплое, и под ними толкалось. Лежи, Кром. Дышит.