Тень в паутине (СИ), стр. 47

— Не волнуйтесь, господин Абу Яхья, — видя его реакцию, я улыбнулся, — я ваш трудолюбивый, услужливый сын, так что буду мыть полы, убираться в лавке, бегать по вашим поручениям, помогать греку, всё, как и положено.

Глаза купца стали ещё шире.

— Но….но… — он показал на меня рукой, видимо пытаясь сказать, как такое возможно для того, кем был я и он знал это.

— Дело для меня на первом месте, господин Абу Яхья, — я поднял на него спокойный взгляд, — если для этого нужно получить пару тумаков, для меня нет ничего проще.

— Вы и правда необычный человек, Инико, — не веря в то, что слышит, покачал он головой.

— Ты, — спокойно поправил я его и улыбнулся.

— Ты… — тяжело вздохнул он, — пойдём спать сын, завтра будет для нас обоих тяжёлый день. Нужно будет тебя переодеть и представить куче народу.

— Хорошо отец, — ответил я с поклоном, — как скажете.

Качая головой, он вышел из комнаты, к себе, оставив меня в глубокой задумчивости.

Глава 23

Утром, встав очень рано, я умылся и спустился вниз, где, поздоровавшись с греком, но уже не как с равным, поскольку я теперь знал его статус наёмного рабочего, а я всё же был сын владельца лавки, но тем не менее очень вежливо и тут же предложил ему помощь, пока отец спит. Аптекарь благодарно посмотрел на меня и сказал с чего я могу начать: мытьё полов и наведение чистоты, чтобы ничего лишнего не попало в его ингредиенты. Я отправился к колодцу за водой и принеся ведро, взял тряпку и стал отмывать пол, а он занимался своими делами, изредка подсказывая мне, как это делать лучше. Я каждый раз его благодарил и следовал советам, так что когда Абу Яхья спустился вниз, я закончил с уборкой и занялся рубкой дров, привычным-то в общем-то для меня делом после горы Афон.

— Господин, ваш сын такой трудолюбивый, — услышал я разговор на ломаной смеси арабского и генуэзского, когда принёс в дом новую порцию дров, — с самого раннего утра помыл полы, прибрался и помогает мне.

Голос купца был наполнен мягкостью, когда он заговорил обо мне.

— Я очень любил его мать, Ставрос, — печально вздохнул он, — Аллах забрал её у меня и от неё мне остался только Инико, так что я дал ему хорошее образование, не хуже старших наследников, и как сам видишь, он радует сердце отца.

— А он правда может говорить и писать на генуэзском и арабском? — поинтересовался старый грек, — просто мне бы пригодился такой помощник, писать на бутылочках с кофием, сразу на двух языках, будет много полезней, чем на одном.

— Он ещё и на латыни говорит, он католик! — даже с какой-то гордостью заметил Абу Яхья, — конечно Ставрос, если тебе нужна помощь, когда он не помогает мне, можешь попросить его, он не откажет.

— Спасибо господин, — грек поклонился купцу, и тут я зашумел специально, чтобы они подумали, что я только подошёл и занеся охапку дров, улыбнулся Абу Яхья.

— Отец! Вы проснулись! А где вы едите? Я не увидел нигде продуктов.

— Как видишь, мы тут одни, без женщин и слуг, — вздохнул купец, — так что просто покупаем готовое, хоть это и дороже.

— Давайте, я буду вам готовить, — тут же предложил я, — так и деньги семьи будем экономить и своё всё равно свежее и вкуснее.

Глаза Абу Яхья расширились, он явно не ожидал, что я так войду в роль заботливого сына, но отказывать, разумеется, не стал.

— Конечно Инико, если хочешь, я буду оставлять тебе деньги вверху, на столике в твоей комнате. Только трать рачительно!

— Конечно отец, я предоставлю вам отчёт за все траты! — я низко ему поклонился, к полному умилению грека-аптекаря.

— Но сегодня поедим в караван-сарае, — кивнул Абу Яхья, и обратился к греку, — мне нужно переодеть сына, так что он позже принесёт тебе еды.

— Конечно господин, — склонил тот голову, — ничего страшного.

Мы вышли из лавки и пошли по улице, Абу Яхья здоровался со знакомыми, которые уже знали, что к нему приехал долгожданный сын, я всем улыбался и низко кланялся, врастая в шкуру разведчика под прикрытием, всё больше и больше. Только бытовуха, только смирение и уважение к старшим, делали меня тем, кем я притворялся, поскольку один неверный жест, один взгляд, каким я привык смотреть на людей сверху вниз и тут же начнутся вопросы, что это за сын купца такой, с такими манерами. Мой путь от Анконы до горы Афон, где я вечно влипал в какие-то приключения, был тому наглядным примером, так что здесь, под самым боком у врага, я не мог позволить себе даже намёка на то, кем являюсь. Так что поклоны, широкая улыбка и удивлённый простодушный взгляд на всё вокруг, теперь становилось моей постоянной маской.

Мы дошли до караван-сарая, где я вчера покупал продукты, и Абу Яхья с гордостью сказал, что наконец приехал сын, который будет заботиться об отце, в том числе и кормя его. Эта новость владельца не сильно обрадовала, всё же то, что купец ел у них, приносило копеечку, но он понимал, что это экономия, так что лишь сказал, что будет рад, если всё же господин Абу Яхья будет заглядывать к ним с гостями. На что купец заверил его, что конечно, домашняя еда вкусна и полезна, но гостей лучше угощать тем, что готовят у них. Хозяин довольно улыбнулся, и заплатив за завтрак, мы отправились к портному, оказавшемуся евреем, что в общем-то не сильно меня удивило.

Низко кланяясь перед уважаемым купцом, он заговорил на той же ломанной арабско-генуэзской речи, на которой сам Абу Яхья общался со своим наёмным рабочим греком.

— Господин Абу Яхья, проходите, проходите, — он показывал двумя руками, что нам лучше зайти в его лавку, — вчера слухи о том, что к вам наконец приехал сын, облетели весь наш квартал, а то, что он едва не попал в рабство, просто ужас.

— Слава Аллаху, всё разрешилось, — с улыбкой тот показал на меня, — у тебя есть что-то не новое, но хорошее и добротное? Нужно два платья, одно для выхода в Город, второе для повседневной носки.

— Конечно есть, господин Абу Яхья, всё подберём, не волнуйтесь, — тут же стал кланяться иудей, зовя своих помощников, собственных детей, — я покупаю поношенное, чиню, штопаю и перепродаю, поскольку зачем пропадать хорошей одежде.

— Полностью с вами согласен, — покивал купец.

Вокруг меня засуетились, и вскоре перемерив чистые, но очень поношенные вещи, действительно со следами починки, мне подобрали, как и просил Абу Яхья, два комплекта одежды, чтобы я выглядел нормально для Галаты, как действительно сын уважаемого купца, пусть и не его наследника.

Затем мы прошли по рынку, он показал мне и представил людям, у которых лучше всего покупать провизию, для готовки и после этого мы вернулись в лавку, где я переоделся, а старую одежду заботливо постирал и повесил сушиться.

Абу Яхья сказал, что уходит по делам, и оставил мне монеты, как обещал. Вот только я вместо того, чтобы отправиться за продуктами, решил выкопать погреб, где можно было хранить их, поскольку только так можно было её подольше сохранить. Но для начала, я отправился к своему единственному другу, кто был рад меня видеть по-настоящему.

Завидев меня, да ещё и с кусочком сахара в руках, ослик едва не выломал загородку, где его держали, и когда с улыбкой люди, кто за ним ухаживал выпустили его, он с рёвом помчался ко мне, сразу сметая лакомство с руки.

— Мой хороший, — я гладил длинные уши, видя, как осёл и правда рад меня видеть, после долгой разлуки.

— Инико, — вышел хозяин дома, — сразу видно, что приехал человек, который за ним ухаживал, животное не обманешь.

— Да господин, — я поклонился арабу, — спасибо вам, что присмотрели за Панургом, отец сказал, что заплатит вам за всю неделю, в благодарность за вашу доброту.

— Пошли Аллах больше внуков, такому доброму человеку, как господин Абу Яхья Ибрахим, — довольно улыбнулся тот.

— Спасибо, господин, — я поклонился ему и забирая ослика, повёл его домой, поскольку он нужен будет мне для работ, таскать землю от того места, которое я выбрал в качестве будущего погреба. Лопату и кирку пришлось арендовать у соседей, за весьма символическую плату, на неделю, поскольку, прикинув объем работ я понял, что дело будет весьма долгим. Можно было, конечно, вырыть просто яму-ледник, но это было не в моём характере, если уж делать что-то, то основательно и по нормальному, а потому я даже порадовался, что наш дом был крайним, и вгрызся в склон холма, только и успевая, что отвозить землю в корзинах на ослике, укрепляя берег, чтобы весеннему половодью было труднее подмыть наш дом, если уровень воды в Золотом Роге поднимется.