Тень в паутине (СИ), стр. 20

Подойдя к воротам, я заметил и калитку в них, а также небольшое бронзовое кольцо, затёртое человеческими ладонями до той степени, что метал уже не темнел, а был светлым и ярким. Протянув руку, я с силой ударил им три раза, по небольшой бронзовой площадке под ним. Удары получились неожиданно настолько концентрированные и сильные, что ворота загудели целиком.

— Простите! — крикнул я, — я не хотел! Есть кто живой?

Минут пять ничего не происходило, затем маленькое смотровое окошечко отодвинулось и тихий голос на греческом спросил.

— Кто ты и что тебе нужно в монастыре Дохиар?

— Моё имя сейчас лучше не произносить вслух, так что называйте меня просто Учеником, — с лёгкой улыбкой ответил я на нём же, — что же касается нужды, что привела меня к вам, то я пришёл учиться изографии.

За воротами послышался шум и уже другой голос поинтересовался у меня.

— Назови имя своего учителя, Ученик.

— Кардинал Виссарион Никейский.

Почти сразу стали отодвигаться засовы и вскоре калитка отворилась, открыв мне двух старцев в чёрных одеждах и чёрных круглых шапочках.

— Проходи Ученик, — сказал мне один из них, — тебе здесь рады.

— Спасибо отче, — поклонился я и перекрестившись, перешагнул через калитку внутрь.

Она сразу за мной закрылась, и мы пошли внутрь, я с интересом оглядывался по сторонам, начиная понимать, что внешняя крепость стен, изнутри выглядит куда как печальнее. Всё кругом было либо разрушено, либо обросло кустарником, либо заброшено.

Даже когда мы шли внутри по каменным коридорам, я видел, что большинство келий пусты, двери были открыты, а внутри не было ничего, только голые стены. Ну и, пожалуй, только кошки, коих тут я увидел целых три, худых и очень тощих, которые настороженно прижимая уши, шипели на меня, когда я проходил мимо.

Монахи привели меня в небольшую, очень холодную комнату, но в которой хотя бы была кровать, стол и стул, а также крест на стене и икона Богоматери.

— Дрова тебе придётся нарубить и натаскать самому, Ученик, — старик показал мне на келью, — тоже, касается еды. Я позже покажу тебе, где находится наша кладовая, но готовить тебе придётся самому. В монастыре почти не осталось братии, только десять старцев, погруженных в молитву.

— Спасибо отче, меня это устраивает, — поклонился я, — покажете мне, где их рубят?

Он показал рукой вниз.

— Ты увидишь, а мне нужно доложить о твоём прибытии игумену.

— Спасибо, что сразу пустили, а то я весь вымок и мне надо обсохнуть, чтобы не заболеть, — поклонился я ему ещё раз.

— И ещё, — он показал на мой пояс с мечом и кинжалом, — это положи в кладовой, негоже расхаживать с оружием по Священной горе Афон.

— Всё сделаю, отче, — тут же согласился я, снимая с себя оружие, под его спокойным взглядом.

Он кивнул и оставил меня одного.

Отнеся меч с кинжалом в кладовую, я отправился вниз и действительно нашёл тупой топор и дорогу ведущую в рощу, где были оливковые деревья с ещё зелёными плодами и старые поваленные стволы. Начал я с заточки топора, благо точильный камень у меня был свой, после чего мне пришлось поправить дровницу, как смог, чтобы дрова там сохли, если пойдёт дождь, и только после этого приступить к тасканию деревьев и разрубанию их на чурки, под размер камина, какой был в моей келье, не сильно крупные, но и не сильно мелкие.

Было, конечно, странно, что я так старался сюда попасть, учиться изографии, а занимаюсь рубкой дров, хотя, смотря по сторонам и в утреннем солнце уже хорошо видя, что меня окружает, складывалось впечатление, что обитель переживает тяжёлые времена. Ни одного послушника, ни одного трудника, лишь монахи и старцы, и то в очень небольшом количестве.

От однотипной и простой работы, я как-то даже отключился от реальности: притащил дерево, отрубил сучья, разрубил на чурки, поколол чурки и так раз за разом.

— Выпей воды, отрок, — услышал я голос, и вздрогнув опустил топор, повернувшись на голос.

Позади меня стоял очень старый монах, держа в руке глиняную чашку с водой.

— Спасибо отче, — я отложил топор и с поклоном принял у него воду. Она была очень холодной, но невероятно вкусной, у меня от её холода даже на мгновение свело зубы.

— Спасибо, очень вкусная, — вернул я ему пустую чашу.

— Мы ждали учёного, — улыбнулся он, рассматривая мой голый торс, украшенный как старыми, так и новыми шрамами и ещё не зажившими ранами от моего последнего сражения с пиратами, — но не воина.

— Приходится совмещать отче, — развёл я руки в стороны, — поэтому одной рукой я отнимаю жизни, второй жертвую на церкви и спасаю людей из османского плена.

Старик задумчиво посмотрел на меня.

— Ты тот… — запнулся он, подбирая нужное слово, — человек, о котором писал Виссарион?

— Если кардинал Виссарион писал вам о молодом латинянине, который прислал деньги на монастыри, то да, это я, — кивнул я и добавил, — он рассказал мне, какие тяготы испытывают его единоверцы под гнётом осман, я не смог остаться равнодушным.

— Я игумен монастыря Дохиар, отец Феоктист, — представился он, — а ты просто трудник без имени и прошлого. Тебя вынесло море, что объяснит твои раны, мы дали тебе кров и еду. Ты ничего не помнишь, не знаешь кто ты и куда идти дальше.

— Я понял, отец Феоктист, — кивнул я, — османы часто тут бывают?

— Сборщики налогов, пираты, которые ещё думают, что у нас есть чем поживиться, — вздохнул он, — так что спрячь подальше свой меч, если не хочешь навлечь на нас беду и на все вопросы, отвечай только одно — «я не помню».

— А если вам будет грозить опасность? — удивился я, — я что, не могу защитить вас?

— Нас защищает Бог, — ответил он, и перекрестился на православный манер, — а обнажив оружие в монастыре, ты привлечёшь внимание властей, с соответствующими последствиями.

Я поджал губы.

— Хорошо, я понял, отец Феоктист, — нехотя ответил я.

— Игумены других монастырей захотят тебя увидеть, прежде чем принять решение о твоём ученичестве, — продолжил он, — не навреди себя, необдуманными поступками.

— Я, постараюсь, отче, — вздохнул я.

Он тепло мне улыбнулся.

— Я вижу огонь твоей юности и веры, он обжигает меня даже, когда я просто стою рядом с тобой, но Ученик, прошу тебя, здесь время течёт по-другому, мы принадлежим Господу и тебе нужно будет научиться терпению и смирению.

— Это будет весьма непросто сделать, отче, — я покачал головой, — поскольку я пытался другой одеждой скрыть себя, но внезапно оказалось, что сменить одежду можно, а спрятать себя под ней нельзя.

Он снова улыбнулся и показал на почти полный дровяник.

— На пару дней нам хватит дров, пойдем я провожу тебя, покажу кладовку и продукты, свари себе еду.

— Может быть мне лучше тогда сварить на всех, если заводить печь? — поинтересовался я у него, — другой инок сказал, что вы готовите каждый себе, а это не очень рационально.

Отец Феоктист тихо рассмеялся.

— Теперь я лучше понимаю смысл твоих слов о том, что спрятать себя под другой одеждой очень сложно, — старик кивнул, — приготовь еду на всех, только пожалуйста не горелое и не пересолёное.

— Постараюсь, — улыбнулся я ему в ответ, и он провёл меня в кладовку, где находилось ещё несколько кошек, и куча дохлых крыс, которых я конечно же сразу выкинул, поморщившись от стоявшего тут запаха.

— Вы не против, если я приберусь здесь и проветрю? — спросил я у сопровождающего, на что тот показал на монастырь и тихо сказал.

— Делай то, к чему ведёт тебя сердце и Господь, чадо, никто тебе не скажет плохого слова.

— Хорошо, спасибо отче, — поблагодарил его я и пошёл наверх, чтобы надеть дублет, который уже высох, и растопить камин, чтобы просушить комнату. Да, на дворе сияло солнце, но вот что-то пока камни оно плохо прогревало и в келье для меня было слишком сыро.

Два старца задумчиво смотрели, как сгусток энергии таскал вещи на просушку, затем выносил ящики с продуктами, связки сухарей, при этом успевая ещё ругаться с кошками, которые сопровождали его, шипя на него за то, что он покусился на их обитель, потом вытряхивал половики, некоторые сразу выбрасывая и затем стал затаскивать дрова, чтобы просушить погреб, после чего надышавшись там дыма, выбежал кашлять и отдышаться.