Призрак Сталинграда 6 (СИ), стр. 19

— Предлагаю ударить в одно из утренних построений, — сказал он.

— А караул? — спросил Ростовцев. — Утром ведь его не меньше, чем днём.

— Скорее, больше, — кивнул Рудольф. — Но дело не в количестве. Утром открывают внутренние ворота, разбивают нас по рабочим командам и начинают выдавать инструмент. Конвойные в это время подходят почти вплотную. Только утром мы все одновременно оказываемся снаружи, а люди с оружием стоят от нас в нескольких шагах. А в руках у нас инструмент.

— Который можно применить как оружие, — бухнул Густав и посмотрел на Лукаса, что стоял у двери.

— Вот почему утром, — совершенно спокойно кивнул Рудольф.

Он развернул на колене немецкую листовку. На обороте карандашом была набросана схема лагеря: бараки, плац, ворота и посты

— Теперь по задачам. Вот эта пулеметная вышка — главная проблема.

Рудольф ткнул пальцем в угол схемы.

— Оттуда простреливается весь лагерь. Если пулемётчик успеет открыть огонь, всё закончится за несколько секунд.

Кто-то тихонько присвистнул, многие покачали головами. Но Фогель упрямо вглядывался в собравшихся.

— Ваши предложения, — коротко произнёс он, не позволив настроению среди будущих бунтарей смениться.

— Опоры ведь деревянные, — сказал Ростовцев, склонившись над схемой. — Можно подпилить заранее, чтобы под нагрузкой пошла…

Дальнейшее он изобразил рукой.

— Как подберёшься? Вышка под охраной круглые сутки.

Ростовцев поморщился.

— Никак. Пока никак. Вслух думаю. Может, создать причину, чтобы к опорам подпустили. Ремонт, перекос…

— Нет. Не рассчитывай, что они сами проведут тебя к вышке с пилой. Ищите другой способ до завтра.

Рудольф передвинул палец к воротам.

— Здесь конвой. Это твои люди, Штайн. Нас будут строить перед выдачей инструмента, охрана подойдёт близко. Заберем винтовки прежде, чем остальные успеют понять, что происходит.

— Возьмём, — коротко ответил Штайн.

— Как только оружие окажется у нас, первый стрелок должен открыть огонь по вышке. Не по собакам, не по тем, кто побежит к воротам. Именно по пулемётчику. Пока он наверху и может стрелять, весь остальной план ничего не стоит.

— Собаки, — напомнил Ростовцев. — Про них забывать нельзя. По команде бросятся сразу.

— Собаки тоже на тебе, Штайн.

— Ножи уже точат, — сказал тот. — Я до войны собак натаскивал, кое-что знаю. На предплечье под шинель можно намотать тряпья в несколько слоёв. Снаружи не заметят. Если пёс бросится, выставляешь эту руку. Обмотка даст несколько секунд, пока он вцепится и поймёт, что до мяса не достаёт. И в этот момент, пока он зубы не убрал, ножом в шею надо бить. Один-два умелых удара и все.

— Я собак боюсь, — вдруг признался Клаус.

Рудольф посмотрел на него.

— Значит, на собак не пойдёшь. У каждого будет своя роль…

Клаус кивнул, но всё-таки легче ему от этих перспектив не стало. Он так и сидел, ежась, словно ему было холодно.

— А остальные? — спросил Дитер. — Рота ведь ничего не знает.

— Большинство сейчас просто боится, и потом, мы не знаем достоверно, кому можно доверять, — ответил Рудольф. — Но если они увидят у нас оружие, открытые ворота и поймут, что охрана уже нас не контролирует, многие присоединятся. Не все. Но я уверен, все нам и не нужны. После первого выстрела двое-трое наших поднимают тех, кто рядом. Не уговаривать и не объяснять. Показать, куда идти, и дать им выбор.

Рудольф снова посмотрел на схему.

В военном деле он разбирался хуже многих из тех, кто сидел сейчас перед ним. Да и план этот складывался не только в его голове. О вышке первым заговорил Ростовцев. Как справиться с собаками, подсказал Штайн. Про утреннее построение и открытые ворота когда-то обмолвился один из старых заключённых, не доживший до этого вечера.

Рудольф просто день за днём запоминал всё полезное. Сопоставлял, отбрасывал то, что не годилось, связывал отдельные мысли между собой. И теперь перед ними лежал уже не набор случайных идей, а план, в котором каждому находилось своё место.

Но важнее было другое. Когда этот план объяснял Рудольф, люди начинали верить, что у них действительно может получиться.

Глядя на сидевших перед ним заключенных, Рудольф неожиданно подумал о дальнейших планах, идущих куда дальше плаца и колючей проволоки. Много дальше после Сталинграда.

Если он выберется отсюда живым, то найдёт других немцев, которые думают так же. Здесь, в России, среди пленных и перебежчиков, а когда-нибудь — и в самой Германии. Соберёт тех, кто ещё способен отделить свою страну от громкоголосого фюрера и его режима.

Такому кругу понадобится имя. Простое, чтобы его понял любой немец.

— Свободная Германия, — прошептал Рудольф.

— Что? — уставились на него присутствующие. — Что ты сказал?

— Ничего, сам с собой, — улыбнулся он.

Рудольф повторил эти два слова про себя. Они ему понравились.

А потом посмотрел на наручные часы. Они тоже достались ему от покойника. Стрелки и отметки на циферблате ещё слабо светились старой люминесцентной массой, и в темноте этого хватало, чтобы разобрать время.

— Скоро обход. На сегодня закончим. К завтрашнему вечеру каждый подумает над вышкой и пулемётчиком. И ещё одно: если всё получится, прежде чем уходить, нужно будет захватить склад. Без оружия, патронов и еды мы далеко не уйдём.

Дитер немного помедлил.

— Склад я знаю где. Меня в первый день туда гоняли разгружать ящики. Винтовки снимем с караула, на первое время хватит. А вот патронов у конвойных немного, основной запас нужно забрать на складе. С едой хуже. Месяц назад выдавали больше, сейчас запасы уже не те…

— Возьмём сколько будет, — сказал Рудольф. — Всё. Расходимся. По одному, с промежутками. У двери не задерживаться.

Заключенные стали возвращаться в общую часть барака.

Последним, как обычно, остался Штайн. У двери он оглянулся на Рудольфа, дождался короткого кивка и только тогда вышел. На ходу поправил бинт, стягивавший голову над искалеченным ухом.

Проспал я почти без перерыва ночь, утро и половину дня. Собирался-то иначе: перед сном твёрдо решил подняться на рассвете и первым делом решить, куда уводить Марфу с Андрюшкой. После побега Вилли дом я считал, как говорили в той, давней жизни, засвеченным, и оставаться здесь надолго было нельзя. Но не поднялся. Контузия выключила меня часов на шестнадцать, и организм взял своё, не спрашивая разрешения.

Спал я тяжело, однако привычка всё равно сработала. Когда кто-то быстро взбежал на крыльцо, я всё же проснулся, открыл глаза и сразу потянулся к пистолету под подушкой. Через секунду по лёгкому частому топоту понял: Андрюшка. Дверь хлопнула, и он влетел в избу.

— Дядя Лёша! Немцы идут!

Я вскочил слишком резко. В виске прострелило болью, перед глазами потемнело, пришлось ухватиться за спинку кровати и переждать несколько секунд. Когда отпустило, взял «Светку» и стал натягивать ватник.

— Не успеешь уйти! — Андрюшка тараторил, едва переводя дыхание. — Они с двух сторон идут, весь квартал прочёсывают! С обоих концов улицы! Прятаться надо. Лезь в погреб!

— В погреб нельзя.

— Почему?

— Потому что погреб они теперь проверят первым. А что ищут?

— Не знаю. Слышал только, что собирались прочесывать дома. Я сразу сюда побежал.

После побега Вилли Марфа с Андрюшкой в ту же ночь вычистили подполье, а вчера я сам всё проверил. Тряпьё, на котором лежал Вилли, сожгли. Миску и обрезки верёвки Андрюшка унёс подальше от дома. Даже следы на земляном полу перекопали на всякий случай. Но прятаться там всё равно было бессмысленно: если немцы действительно кого-то целенаправленно ищут, то в первую очередь проверят погреб.

— Марфа сейчас на немецкой кухне?

— А где ж ей ещё быть? С утра там.

Я вышел в сени. За годы у Марфы там скопилось всё, что в хозяйстве не выбрасывали по известному порядку, авось пригодится: рассохшаяся высокая кадка, перевёрнутая вверх дном, несколько ящиков, старые рыбацкие сети, дерюги с пятнами, корзины, ржавые вёдра без дна. Всё это давно свалили в один угол, а с годами само время присыпало пылью и трухой, и с первого взгляда куча выглядела почти монолитной.