Призрак Сталинграда 6 (СИ), стр. 15

Глава 6

На передышку после такой схватки с полицаями, да ещё с контузией, ушло время.

Надеясь, что прямо сейчас сюда никто не заявится, я решил посидеть неподвижно, унять головокружение. Сел прямо на пол, а перед тем как привалиться к стене, взглянул на часы. Чувству времени после контузии веры не было, приходилось себя контролировать. Я прикрыл глаза, а когда открыл их снова, оказалось, что прошло двадцать минут. Эти двадцать минут пролетели одним мигом. Казалось, вот только присел, а уже пора.

Я поднялся и обшарил мешки мародёров.

Ничего стоящего в них не нашлось. Махорка, гвоздодёр, которым они, надо думать, срывали запоры с чужих домов. Топорик в чехле из грубой кожи. И ещё всякая дрянь.

Сил у меня оставалось всего ничего, и тащить это добро я не собирался. Мне бы себя унести. Я сгрёб барахло в один мешок и запихал в топку печи, поглубже, за колено дымохода. Взял только махорку — товар ходовой для обмена, да и легкий.

Карабины этой двоицы спрятал под пол. Тут и пригодился гвоздодёр. Я поддел им половицу, еле-еле, с третьего захода, уложил оба ствола в подполье, вернул доску на место и притоптал ногой. Может, пригодятся ещё. Может, сохранятся. А не сохранятся, невелика потеря. Подобного оружия у нас хватало, вот чего вечно была нехватка, так это патронов.

Провозился я со всем этим, с передышками, наверное, с полчаса, а вымотался, как после марш-броска. Но оружие врагу просто так оставить не мог. А патроны забрал все с собой: 7,62 на 54 миллиметра, родные, наши.

Немцы выдавали полицаям трофейные советские винтовки и карабины, так что и боезапас к ним был наш. Основной винтовочно-пулемётный патрон у Красной армии оставался принятый ещё в 1891 году вместе с трёхлинейкой. За полвека под него успели сделать половину знакомого всем оружия: мою «Светку», станковый «Максим», ручной «Дегтярев». Всё работало на одном патроне с закраиной.

На войне это дорогого стоит. Такой боезапас найдётся и в пехотном подсумке, и в пулемётном ящике, и в брошенном цинке. Без патронов к «Светке» здесь оставаться было ни к чему.

В подсумках у обоих предателей действительно нашлись снаряжённые обоймы — по пять патронов в каждой. Нашлись и две нераспечатанные картонные пачки по пятнадцать патронов — три обоймы в каждой, с фабричной маркировкой. Я забрал всё.

Забавно выходило: немцы захватили наш боезапас, выдали его полицаям, а теперь патроны снова вернулись ко мне. И полетят они уже по тем, кто их раздавал. Круговорот, так сказать, свинца в природе.

Подумав, прихватил я и бутыль. Самогона там оставалось примерно на треть. Я заткнул горлышко поплотнее газетным свёртком. Пригодится для дезинфекции, так сказать. Крепость неизвестная, в открытую рану такое лить нельзя, только ткани обожжёшь. А вот протереть нож, обработать кожу вокруг раны или руки перед перевязкой — вполне сгодится. Да и на обмен самогон сейчас ценился.

Трупы белоповязочников я оставил лежать как лежали. Прятать не было сил. А хоронить я их и не собирался. Не заслужили эти гниды похорон. Даже ямки простой, чтоб сверху обломками привалить, не заслужили. С предателями так…

Я закинул вещмешок за плечи, «Светку» на ремень, стволом вперёд, и осторожно выбрался из дома в ночь.

Огляделся. Вроде, никого. Тишина. Только тишина короткая, шагов на сто вокруг. Здесь, у дома, было тихо, да. А дальше, за несколько кварталов, война не замолкала. Где-то грохотало, где-то рвалось, над северными районами прочерчивали небо трассеры, и высоко, невидимый, гудел самолёт.

«С богом», сказал я сам себе и почему-то вспомнил Коровина. Сделал шаг, другой, третий. Пошёл даже со сносной скоростью и через полсотни метров поверил, что ходить могу, но всё-таки линию боестолкновения мне в таком состоянии никак не пересечь. Там ползти надо, замирать, слушать, а случись — рывком уходить из-под ракеты. А у меня пока что от простой ходьбы кружилась голова и покачивалась перед глазами земля.

Значит, отлежаться. Набраться сил. Дождаться хотя бы, чтобы голова перестала плыть.

Я аккуратно развернулся и зашагал обратно. К своим сейчас не пробиться — передний край в таком состоянии мне не перейти. Значит, надо уходить глубже в немецкий тыл. Как ни странно, там укрыться может оказаться даже проще. И место я подходящее знал, дорогу тоже помнил: этими дворами мы проходили не раз, и на задания, и обратно.

Шёл через силу. Расстояние небольшое, но каждые несколько минут приходилось останавливаться и пережидать головокружение. До дома Марфы я добирался часа два и под конец едва переставлял ноги. Голова гудела, то бросало в жар, то начинало знобить, а зрение снова принялось чудить. Сбоку, на самом краю видимого, будто бы мелькали фигуры, кирпичные выступы сами собою превращались в чьи-то головы, один раз мне совершенно ясно показалось, что из-за стены выглянул немец. Я вскинул винтовку — и только тогда понял, что целюсь в обломок трубы.

Контузия не отпускала. И после драки стало только хуже.

Да уж. Хороши отходнячки. С каждым разом эта чертовщина делалась гуще. Добавила, видать, и моя работа лбом ударил-то я всей души полицая.

Вот опять видятся немцы, только теперь почему-то рогатые. Я сморгнул, добрёл дворами до знакомой двери и тихонько поскрёбся.

— А кто там? — раздался изнутри знакомый скрипучий голос.

Марфа. По голосу — старуха, а ведь ей и пятидесяти, наверное, нет. По мирным меркам и вовсе не пожилая женщина. Это война её так состарила. Здесь она широким махом черной костлявой руки старила всех.

— Свои, Марфа, — медленно и устало выговорил я. Казалось, не сяду сейчас, так упаду. — Свои. Открывай.

Лязгнул, откидываясь, крючок, и я шагнул внутрь, в тёплую темень, пахнущую печью и сушёной травой.

И тут же мне на шею бросился Андрюшка.

— Дядя Лёша! — Он обхватил меня так, что больно отдало в рёбра и виски. — Дядя Лёша пришёл! Я батю так же встречал, когда он с работы возвращался!..

Сказал про отца и сразу притих. Отец его уже не вернётся, знали это мы, крепко догадывался и он.

— Тише, бесёнок, задушишь. — Я потрепал его по волосам. — Меня тут бомбой немного приложило. Голова ещё кружится.

— Сильно⁈

— Да нет, — соврал я. — Оглушило только. Отлежусь — пройдёт. Укрыться мне нужно… Хорошо, вы у меня есть.

— Ты останешься? Ура!

— Тихо ты, пострел, — прикрикнула Марфа, уже зажигая свечу. — Дай человеку хоть сесть. А ты, Алексеюшка, ложись. Ложись, говорю. Спрячем тебя. Только в подполье тебе нельзя — там холодина, совсем застынешь.

— Там же немец, — сказал я.

— Нет его боле.

Сказала и умолкла на полуслове. И поглядела на меня виновато, снизу вверх.

— Что? — спросил я.

Хотя сам уже понял.

— Сбёг он, Алексеюшка, — выдохнула Марфа. — Постоялец наш подземный. Вечор выбрал и сбёг. Прикинулся, ирод, помершим, я и полезла с лестницей… Ты прости грешную. Не углядела.

Я опустился на лавку. Ноги держали плохо.

Вилли Виммер сбежал. А на нём держалась вся договорённость с Виммером-старшим: пока сын у нас, отец лечит Пьетро и молчит.

Пьетро. Держись, дружище. Может, ещё обойдётся. Может, беглец этот до сих пор плутает по ночному городу, или свои же его и шлёпнули сгоряча, в темноте — время сейчас нервное. Может, и выживешь ты, Пьетро. А мне здесь оставаться нельзя, получается.

— Когда он сбежал? — спросил я. — Точно когда это произошло?

— Вчера еще. Только стемнело.

— Кто-нибудь видел, как он уходил? Соседи, чужие?

— Да какие тут соседи, Алексеюшка. Пусто кругом.

— Дорогу отсюда Виммер знает. Дом ваш знает. Тебя в лицо знает. — Я загибал пальцы, и с каждым пальцем все смурнели. — Доберётся до своих, всё выложит. Про погреб, про тебя. Понимаешь, к чему я?

— Ох ты ж, Господи…

— Вам с Андрюшкой здесь оставаться нельзя, — выдохнул я.

А сам подумал: где же мне ещё взять сил? А надо взять, надо…

— Да куда ж мы пойдём, милый? — озадачилась хозяйка.