Государь. Обратный отсчёт 4 (СИ), стр. 50
Граф продолжал со мной играть. Удовлетворенный падением Ростопчина, он ждал документального оформления сего радостного для него факта. Мое хмурое настроение, странные поступки, нетипичное поведение и даже возвращение в постель Марии Федоровны — во дворце не существовало секретов — он списывал на потрясение от «подлости» кабинет-министра.
Больше всех волновался Кутайсов. Он сильно переживал, что я охладел к м-м Шевалье и княгине Гагариной. Чувствовал и мое тщательно скрываемое, но все же прорывающееся недовольство. Император перестал реагировать на его тонкие намеки относительно новых наград — есть отчего прийти в ужас!
За новым витком в наших отношениях с Марией Федоровной последовал слух… о моем желании упечь ее в монастырь, а обоих старших сыновей — в крепость. О моем намерении взять в жены госпожу Шевалье! Или выдать младшую дочь Екатерину за иностранного принца и сделать его наследником.
Когда мне об этом сообщил Саблуков через Кириллова, я сначала долго смеялся. А потом сообразил: все не так просто, Пален все туже закручивал пружину своей дьявольской машины и просто-напросто вел широкую информационную кампанию. Моя дискредитация — вот, что ему нужно.
Слухи достигли и ушей княгини Гагариной. Она потребовала объяснений, прислав дворцового слугу.
Я отправился к ней с визитом.
Воспользовался тайной лестницей, устроенной в толще стен.
Архитектор Бренне и здесь постарался — секретный проход на первый этаж был обустроен не без изящества. На потолке красивые плафончики, стены покрыты росписью по штукатурке.
В замке хватало и других тайных мест. В подвалах была устроена сокровищница, где хранились реликвии Мальтийского ордена. Часть из них вернул Наполеон, правда, ободрав драгоценные оклады.
Ну и какой же замок без подземного хода! Их было два. Один выходил под мостик, перекинутый через пруды 3-го Летнего сада, а второй — в подвал паркового павильона.
Второй я уже обследовал. Удобный. Придется им воспользоваться в самом скором времени.
Анна ждала меня в гостиной. Напряженная и надувшая губы, она нервно теребила в руках томик Сервантеса.
Не говоря ни слова, я обогнул замершую девушку и заглянул во все отведенные ей помещения. Они утопали в цветах, но зелень плохо сочеталась с массивной и монументальной мебелью из красного дерева с множеством деталей на античные мотивы — лавровыми венками, шлемами, щитами и копьями из бронзы или позолоченной резьбы по дереву. Работа Генриха Гамбса, его «стульями из дворца» был обставлен Михайловский замок.
Меня поразила не Анина полудетская обиженная поза или неподобающая женским покоям обстановка, а сырость, царившая в комнатах. Они представляли собой не традиционную для замка анфиладу, а небольшой блок из спальни, гостиной, кабинета и туалетной комнаты. Последняя не имела окна, и влажность в ней чувствовалась особенно сильно. На стенах, из-под бумажных обоев, проступали черные следы плесени.
— Как же можно так жить? — вырвалось у меня, когда закончил экскурсию. Я был искренен в своем недоумении — в моих покоях и у императрицы за счет деревянной отделки сырость так не ощущалась.
— Я тебе говорила об этом неоднократно! — топнула девушка ножкой.
— Почему так влажно в туалетной?
— Так ведь баня за стеной!
Замковую мыльню я уже посещал несколько раз. И теперь смог окончательно составить в уме планировку этой части замка. Получается, туалетная комната должна была иметь окно, выходящее в небольшой треугольный двор-колодец. Окно, похоже, заложили, вентиляция нарушилась…
— Так и чахотку недолго заработать, — немного хмурясь, произнес я. — Собирай вещи и переезжай в свой дом на Дворцовой. Надеюсь, там все обстоит куда лучше.
— Вы изгоняете меня, государь? — испугалась девушка.
— Дурочка! — мягко укорил я. — О здоровье твоем пекусь.
— Раньше вам это в голову не приходило, — сморщила лобик княгиня. — А как же наши беседы? Чтения Сервантеса?
Она потрясла в воздухе книгой.
— Когда потеплеет, продолжим, — беззастенчиво соврал я.
— Тогда я — мигом! — обрадовалась Гагарина, но спохватилась. — Папа будет недоволен. Впрочем… Плевать на папу!
Она закружилась по комнате, хватаясь и тут же отбрасывая какие-то вещи, не переставая щебетать разные глупости. Не сдерживая эмоций. Не следя за языком. Ее детской непосредственностью можно было исключительно восхищаться.
Павел же видел в ней Вильгельмину, свою первую жену, умершую из-за родов и разбившую ему сердце. Не своей смертью, а тем, что она открыла. Любовную связь с Андреем Разумовским. Как мне кажется, в этой привязанности к Лопухиной крылось что-то нездоровое. Что-то вроде ковыряния в ранке.
Разглядывая порхания Анны, я прикидывал открывшиеся возможности. Избавиться от Гагариной-Лопухиной и получить в свое распоряжение ее покои — это умный ход. Они и запасной путь к отступлению, и важный элемент моего плана в отношении графа Палена. Очень неприятного для него плана — неожиданного и, надеюсь, болезненного.
Мой D-Day приближался. И его, с отставанием в две недели. Мы, словно два курьерских поезда, мчались навстречу друг другу по одной колее, и все зависело от того, кто выбирает точку столкновения — он или я.
Граф продолжал делать свое черное дело: вербовал союзников, обрабатывал Александра и подгребал под себя нити управления страной. Подробности его тайной деятельности скрывались в тени петербургских гостиных, отдельные фрагменты удавалось обнаружить Саблукову, но общей картины мы не видели.
Выручало лишь то, что я знал точно: за две недели до рокового дня заговорщики отправят из Петербурга Ольгу Жеребцову. Она поедет в Берлин, вывозя с собой зубовскую казну. На случай провала, надо понимать.
Эта неуверенность лидеров конспирации мне до конца оставалась непонятной. Ночи напролет, маясь от бессонницы, думал о том, что Павел в своем замке оказался совершенно беззащитен еще до моего появления в его теле. По большому счету, его могли грохнуть в любой момент, если бы захотели. Кажется, ждали конца Великого поста. Богобоязненные черти!
Зато теперь все несколько иначе. Саблуков развил бурную деятельность, и я даже посоветовал ему через Кириллова умерить пыл. Куда только делись его муки совести насчет шпионства! Полковник явно закусился. Еле уговорил его не вмешивать Тайную экспедицию, позиция ее начальника мне была непонятна.
Александр Семенович Макаров, действительный статский советник, страшный и ужасный. О нем в Петербурге ходили противоречивые слухи. Одни утверждали, что в Секретном доме в Петропавловской крепости людей подвергают ужасным пыткам. Другие называли его человеком честным и порядочным.
Незадолго до моего появления Павел произвел его в дворяне. Почему же он проворонил столь обширный заговор?
Можно списать на его подчиненность генерал-прокурору Обольянинову, а этот тупой старый служака, честно и пунктуально исполняя свой долг перед Павлом, умудрился проглядеть, что заговорщики использовали его дом для тайных встреч! Когда мне об этом сообщил Саблуков, я чуть со стула не свалился.
Можно предположить, что в великосветские гостиные агентам Макарова вход был закрыт. Не было прямого указания. Слепые зоны — Пален и его подельники использовали их очень ловко.
Да и хватало Тайной экспедиции объектов для наблюдения — за сотнями подвергнутых опале. Даже за Суворовым в деревне пристально следили до Итальянского похода. За Паниным, Андреем Разумовским, Кочубеем, Куракиным… Список огромный. Явно перестарался Павел со своей паранойей.
И все же, и все же… Не так прост Макаров, к такому приходил я выводу. Так что пока без него.
Иностранные мальтийские рыцари.
Эти вообще вне игры. Приехали ко Двору как побирушки, отхватили свою порцию благ и тут же затихарились под плинтусом в Воронцовском дворце. Рыцарская структура, встроенная Павлом в государственную машину, оказалась как пятое колесо у телеги.
Гатчинцы.
Укоренилось мнение, что это были тупые исполнители приказов и шпионы Павла из бедных дворян, которых он распределил по гвардейским полкам, чтобы следить за настроениями среди офицеров.