Государь. Обратный отсчёт 4 (СИ), стр. 47

— На конногвардейцев вся надежда. А что ваш командир?

— Генерал Тормасов? Не знаю что и сказать, — смутился полковник.

— Придет время, поймем, — с некоторым облегчением пообещал я, в тайне надеясь, что еще один герой Отечественной войны меня не предаст.

— Мне кажется, что не меньше надежды подают измайловцы. А их командир, генерал-лейтенант Малютин хоть и мот и гуляка, но он же ваш, гатчинский. Неужели он тоже? Я не встречал открыто недовольных среди его офицеров.

— А у преображенцев и семеновцев? — я знал ответ и проверял Саблукова, сделал себе зарубку в памяти насчет Малютина.

Он снова спрятал подбородок в шубу и глухо признался:

— Хватает. Даже среди солдат.

Больше ничего не добавив, полковник погрузился в раздумья. Я не торопил его, ждал, пока созреет. Сейчас на разных чашах его внутренних весов качались верность идеалам и принадлежность к почти ордену, в который превратилась офицерская среда. Общность корпоративных интересов, многолетние родственные и дружеские связи, сотни воспоминаний, разделенных чувств — все то, что составляло суть жизни Саблукова оказалось под угрозой.

— Заговор — это страшно, — я решил дать ему ниточку, чтобы выбраться из моральных терзаний. — Он разводит людей по разные стороны баррикад. Если ты уклонишься, тебе все равно с этим жить. Ты готов подать руку моим убийцам? Слушать их похвальбу? Смотреть в бесчестные глаза?

Николай Александрович вздрогнул. Я загнал его в угол. Вернее не я, а ситуация. Не мной она придумана, а теми, кто позабыл о присяге, долге и чести.

— Мы ждем визита английского флота. Помнишь об этом? — напомнил я очевидное.

— Вы сами во всем виноваты! — вдруг с отчаянием воскликнул Саблуков. — Ваша придирчивость и строгость сделали военную службу неприятной, невыносимой. Сколько невинно пострадало! Как тиранили нас гатчинские мирмидоны! Ваше странное, непредсказуемое поведение…

— Это не повод злоумышлять против законной власти, — спокойно возразил я, прерывая поток обвинений. — О том, что всех так беспокоит, мы еще поговорим. Я готов измениться. Но не готов смириться с мятежом во время войны.

— Эшафоты? — задрожал Саблуков, будто лютый сибирский мороз пробрался к нему под шубу. — Пытки в Тайной экспедиции?

— Нет! — твердо отрезал я. — Постараюсь максимально избежать крови.

Ни слова неправды. Действительно так думал. Пример народовольцев хорошо показал, как опасно плодить мучеников. И зачем? Законопатить в сырую промерзшую дыру, кормить объедками — и тихо-мирно передохнут.

Это главные злодеи. Сошкам поменьше я уготовил иное. Не Сибирь, нет. Полезное для России во всех смыслах — и для ее процветания, и для того, чтобы избавиться от гнили.

Саблуков мне поверил. Он все еще видел перед собой Павла — императора с благородным сердцем, но поспешного в решениях.

— Нам придется в какой-то момент взять под охрану Михайловский замок? — предположил полковник, сдаваясь. — Если вы посчитаете ситуацию совсем тяжкой, можно перебраться в дом Гарновского, где квартирует наш полк. От замка добраться до нас по Фонтанке быстро. А внутри — как в крепости. Нас выкурят только пушками.

— Дойдет и до пушек, если мы отдадим врагу инициативу, — пророчествовал я горько.

— Какая низость! — вырвалось у полковника.

Я притормозил его ажитацию взмахом руки и спокойно продолжил:

— Оборона не вариант. Нужно бить по штабам. По сборищу главных заговорщиков. Момент я подскажу.

Мы приступили к подробному обсуждению, что нужно делать шаг за шагом. Как прощупать лояльных командиров эскадронов Конного полка, как связаться с измайловцами, узнать настроения петербургского гарнизона, в который входили не одни только гвардейские части.

Особенно меня волновали артиллеристы. Если события выйдут из-под контроля, победит тот, у кого пушки.

Связь решили поддерживать чрез камер-гусара Кириллова. Мне, правда, еще только предстояло его завербовать, но были все шансы на то, что он не предаст.

Саблуков быстро понял, что мне известны четкие контуры заговора и что с определением причастных проблем не будет. Хорошо, что он не догадался, что все не так просто. Что помимо активных, существует масса пассивных сегодня, но способных стать активными завтра.

Немного поколебавшись, я вытащил из-под обшлага пачку бумаг, конфискованных у Луизы. Очень удачно они подвернулись под руку. Впрочем, я предполагал, что в любом случае выдам полковнику какие-нибудь письменные гарантии.

— Не буду тебя смущать обещанием наград, ты не из той породы, кто ищет везде выгод. Видишь, как я тебе доверяю, — сказал, протягивая подписанные бланки. — Ты можешь сделать с ними многое. Написать от моего имени обращение к офицерам, или освободить несправедливо обиженного из тюрьмы, или составить кому-нибудь протекцию. Выбор за тобой — благо государства или личный интерес.

— Как я могу думать о себе в такой ситуации!

— Спокойно! Повторяю еще раз: я тебе полностью доверяю.

— Я не подведу!

Удобные люди идеалисты. Теперь у меня появилось оружие. Я уже не так беззащитен, как весь вчерашний и сегодняшний день.

— Рад, что в тебе не ошибся. А теперь давай спокойно поговорим о том, что больше всего раздражает людей, какие распоряжения могли толкнуть офицеров на предательство. Честный разговор, выложи все как на духу. Обещаю, что не рассержусь. Только не говори мне, что запрещение носить круглые шляпы и башмаки с лентами возбудило всеобщую ненависть.

— Но оно возбудило! — с жаром выдал Саблуков. — Точнее — все в совокупности. И то, во что превратился Петербург, и мелочный контроль, и многие ваши обиды по самому ничтожному поводу. Давно укоренилось мнение, что, когда вы в дурном расположении духа, лучше попадаться вам на глаза из опасений за честь и свободу…

— А что не так с Петербургом? — перебил я собеседника.

— Он превратился в военный лагерь! А был блистательным европейским городом. Чтобы добраться сюда, мне пришлось преодолеть несколько рогаток и шлагбаумов, а ехать-то всего ничего.

— Я тебя услышал. Продолжай.

— Ваше Величество! Только не обижайтесь! Знаете, сколько за годы вашего правления поменялось цветов мундира конногвардейца? Девять! И каждый раз я выправлял себе мундир за собственный счет.

— Правда? — удивился я.

— Правда! А сколько осталось в моем полку офицеров, с кем начинал службу? Двое! Всего два человека, включая меня.

— Жестко, — присвистнул я совсем не по-царски. — Но отчасти объяснимо. По крайней мере в пехотных полках. Мы сократили армию вдвое. Куда девать лишних офицеров? Мы ввели новый Устав. Почему понадобилось четыре года, чтобы офицеры научились правильно выполнять приемы со спонтоном? Солдаты приняли новый строй, стараются. А их командиры? А сколько мертвых душ? Только из твоего полка исключено общим числом полторы тысячи! Мне младенцы на жеребцах не нужны.

— Все так, — согласился Саблуков — Но многие пострадали за пустое бахвальство, за эпиграмму, за отклонение в форме — за сущую безделицу!

— А тебе не приходило в голову, — гнул я свое, — что гвардия это элита, и служить в ней нужно так, как ты — безупречно⁈ Ведь тех, кого ты назвал, не в Сибирь отправили, просто перевели в другие полки.

Я чувствовал, что он со мной не согласен, что корпоративный дух не сломить, что аристократия привыкла, что места в гвардии принадлежат исключительно ей, что борьба Павла с сословными привилегиями ей не по сердцу.

И что с этим делать? Решение есть, но аристо оно не понравится. Когда выгоню гвардию на поле боя против страшного врага, когда она прольет реки крови, вот тогда и поговорим.

— А ваш поворот во внешней политике? То, как вы поступили с несчастным Людовиком, сперва его приютив, а потом изгнав из страны в угоду Парижу? — продолжал обвинять Саблуков.

— А вот в это не лезь! — окрысился я. — Если у нас государством начнут править полковники, мы неизвестно где окажемся. Вернее известно. В выгребной яме.

— Но Франция…