Государь. Обратный отсчёт 4 (СИ), стр. 45

— Приказываю — на танцпол!

Я галантно склонился, протягивая жене руку.

Она мне подыграла, вложив свою ладонь в мою со словами:

— Как всегда, месье, не могу устоять перед вашей стремительностью.

Услышавший наш шутливый разговор обер-шталмейстер бросился к оркестру, остановил его и заказал новый танец.

Мы выступили, конечно, первой парой, и это было прекрасно.

Особенно для Марии Федоровны, отвыкшей от такого внимания со стороны мужа.

Но это было еще не все! Ее ждало куда более сильное потрясение!

Вечер я планировал закончить в ее постели, и она не смогла мне отказать.

Назавтра жизнь потекла привычным для дворца путем, то есть по распорядку. Ранний подъем (я вернулся в свою опочивальню до прихода Кутайсова), утренние процедуры, доклад генерал-прокурора Обольянинова о последних данных от слежки за подозреваемыми опальным сановниками, вахтпарад, обед, отдых и тэ дэ.

Прямо с утра озадачил своего Фигаро желанием навестить м-м Шевалье в ее доме. К обеду он подтвердил ее согласие и пристал ко мне насчет Ростопчина. Безумец, он играл в унисон с Паленым, не подозревая, что его ждет.

— Растопчина жду после полдника, — принял я решение.

Граф не явился. Прислал вместо себя чиновника с бумагами, лишний раз доказав мне, что во дворце даже у стен есть уши. Ему наверняка доложили, что император на него гневается, и он почел за лучшее выждать.

Я совсем не расстроился. В Федоре Васильевиче видел важного союзника, и потянуть время мне было на руку.

Чтобы навести тень на плетень за парадным ужином, который прошел в гробовом молчании, пару раз сердито высказался по его адресу.

Мария Федоровна витала в облаках после жаркой ночи и пропустила мои слова. А вот остальные — нет. Я заметил, как переглядывались камер-пажи.

Еле дождался, пока трапеза завершится, и сразу же отправился к себе.

Двадцать два ноль-ноль.

— Император спит! — донесся от окна зычный крик часового.

Этот крик понесся по городским кварталам, и послушный твердой воле Павла Петербург также отошел ко сну. В столице все подчинялось приказу — и отбой, и время обедать.

— Император спит, — надрывались алебардщики на перекрестках, и захлопывались двери лавок, а улицу пустели.

В этом было нечто восточное, деспотичное. Так, хивинский хан считал, что незачем добрым мусульманам шляться по ночам, и приказал страже хватать поздних гуляк, кто появится после часа пополуночи.

Было и иное. Крик «император спит» говорил его подданным обратное. О том, что он как раз не спит, не надейтесь.

Зубоскал мог бы шуткануть, что на ночь империя осталась без присмотра, и пробегал бы на свободе недолго. Тайная экспедиция быстро объяснила бы ему глубину заблуждения. Дерзновенные разговоры пресекались на корню.

Я и правда не спал.

— Пора, — сунулся в дверь Кутайсов и подал мне длинный теплый плащ.

Мы спустились вниз, прошли через его покои и, миновав караул, оказались во дворе, где нас ждала карета малинового цвета и лакеи в красных мундирах.

Ночной городской страже было приказано кареты и мундиров не замечать.

— Едем? — уточнил граф.

— Да! — ответил я, слегка подрагивая от возбуждения.

Тремор вызывало не предстоящее свидание с любовницей, имевшей от Кутайсова ребенка. Есть торт в компании — это не для меня, и я придумал, как избежать ненужных ласк.

Волновался из-за другой намеченной встречи, из-за Саблукова. Решится ли он приехать, как я просил? Не испугается? Он далеко не дурак и давно мог заметить, что в городе происходит нечто странное. И сделать выводы. И решить держаться от всего этого подальше.

Что ж, не проверю, не узнаю.

Ехать было недалеко. Мадам Луиза Шевалье жила дом на набережной Фонтанки вместе с мужем и братом-балеруном.

Этот особняк ей организовала дирекция придворных театров. Несмотря на покровительство сперва одного из первых лиц Империи, а следом и самого императора, Луиза продолжала выступать на сцене, выполняя заключенный контракт и волнуя своим ангельским голосом и точеной фигурой столичных мужчин от мала до велика.

Правда, она давно жила не от гонорара и продажи билетов, а за счет обильных пожертвований. И даже не столько от щедрого Павла, сколько от просителей царской милости. Свою добродетель она столь ловко конвертировала в золото, что считалась очень богатой.

Думаю, на одной из таких афер ее и подловил Пален, вынудив работать на себя. Иного объяснения ее протекции братьям Зубовым я не находил. Ладно зарвавшийся Кутайсов, предавшийся самому пошлому чванству. Но эта-то, ловкая, куда полезла?

Нас встретил у дверей брат Луизы Огюст с небольшим фонарем в руках.

Муж тактично прятался в задних комнатах и никогда не светил лицом во время визитов государя. Как и слуги. Дом казался вымершим, и это было мне на руку.

— Сестра вас ждет, — сообщил француз, делая вид, что меня не узнает.

Я обернулся к Кутайсову.

— Вернетесь за мной к трем пополуночи.

— Как прикажете.

Граф почтительно поклонился и полез в карету.

Что у него творилось в душе, когда Павел приезжал на Фонтанку снять сексуальное напряжение? Он никогда, не единым жестом, словом или взглядом, не давал понять, что расстроен. Напротив, всегда как бы с радостью провожал императора до дверей своей любовницы и матери его ребенка. Разве что свечку не держал.

Эту покорность можно было бы списать на восточные корни, но нет, русские вельможи вели себя схожим образом.

Взять ту же семейку Лопухиных и князя Гагарина. За близость к царю, за высокие должности, дворец на Дворцовой набережной и подарки в виде деревень с мужиками эти аристократы с корнями, уходящими вглубь веков, горячо приветствовали проживание княгини в комнатах под моими покоями в Михайловском замке. Уверен, они ей объяснили, что нельзя упускать случая, когда Благодать превращается в блага. Тем более, когда речь идет всего лишь о платонической любви.

Тьфу!

— Прошу, — Огюст посветил на лестницу, уходящую на второй этаж.

— Дай фонарь и исчезни.

Француз молча исполнил требуемое. Подозреваю, что он считал Павла редкостным болваном, как и всех «бояр рус», тащивших золото мешками, а сестру — самой удачливой чертовкой, сумевшей сорвать банк.

Я поднялся по лестнице, застеленной сукном, с радостью отметив, что ступеньки не скрипели.

Небольшой коридор. Приоткрытая дверь. Из нее падал яркий свет.

Чертоги любви были обставлены богато и изящно. Окна были плотно зашторены. Несколько горящих свечей создавали интимное освещение. На столе в ведерке красовалась бутылка шампанского, а рядом, вместе с бокалами, притулилась уже открытая бутылка кларета. В глубине большой комнаты прятался альков с большой кроватью под балдахином.

При моем появлении с нею грациозно, словно перышко, гонимое ветром, соскользнула тоненькая, словно точеная фигурка в откровенном неглиже.

Невысокая, очень пластичная Луиза обладала ангельской внешностью. Светло-каштановые вьющиеся волосы с золотистым отливом, большие ярко-синие глаза, лицо классических пропорций, гибкое и стройное тело. Немудрено, что Кутайсов потерял от нее голову. И что Павел попал под обаяние ее чар.

Строгий критик, тем не менее, мог указать, что ее всеми восхваляемая красота в близком приближении не столь уж сильна. Луиза несколько увяла в холодном Петербурге, или сказались роды. Да, когда ее видели на сцене, публика должна была заходиться в экстазе. Но лицом к лицу…

— Вы пришли, государь. Я ждала вас. Дни считала до нашей встречи, — напевные раскаты хорошо поставленного голоса обволакивали как бархат.

Я снял плащ и бросил на спинку ближайшего стула, а шляпу — на седушку.

Она, быстро переступая изящными босыми ступнями, подбежала ко мне и плотно прижалась.

Не замечая моей холодности, Луиза отступила, крутанулась на месте, заставив взметнуться золотые пряди, артистично вздернула руки и тихо запела:

Буду с миленьким резвиться,