Государь. Обратный отсчёт 4 (СИ), стр. 32
Он отворил дверь в коридор, высоко подняв над моим головой канделябр.
В этом не было особой нужды — в коридоре тянулся длинный ряд светильников, но горели лишь немногие: Павел не любил излишеств и не терпел расточительства. Тени ложились на паркет косыми полосами, словно кто-то невидимый чертил любимые царем шлагбаумы и караульные будки.
Покинув библиотеку, я зябко повел плечами, пожалев, что не нашел в спальне халата. В замке было сыро и холодно. Павел так спешил в него переехать, что здание не успели протопить, и мы шли словно в тумане. На оконных подоконниках лежали хлебные булки — несколько неожиданный способ избавиться от избыточной влажности.
Бельэтаж казался бесконечным. Мы свернули направо — налево располагались личные покои, и представительская зона императрицы. Прошли помещения кордегардии, огромную верхнюю площадку главной лестницы, с которой в полутьме смутно просматривался золотой блик от двуглавого орла с императорской короной и павловского вензеля. Вступили в анфиладу парадных апартаментов императора — в немного театральное царство мрамора, яшмы, малахита, бронзы, скульптур, барельефов, картин, лепного декора и росписей.
Первым шел необъятный Воскресенский зал, предназначенный для приемов и балов. Его стены были облицованы желтым с темными прожилками искусственным мрамором и украшены шестью картинами в нишах.
Следующим залом оказался нужный мне Тронный. Его стены были отделаны зеленым бархатом с золотым шитьем, а в глубине длинного пространства под невидимым высоченным потолком прятался трон на высоком постаменте.
Когда мы приблизились и свет канделябра открыл подробности, я увидел пунцовый балдахин, восемь ступенек и изящное кресло с бордовой бархатной спинкой и сидением, украшенное богатой золотой резьбой. На спинке не герб России, а мальтийский крест. Венчало кресло резная корона и держава с крестом.
Перед креслом стояла низкая скамеечка для ног. Она был отделана в том же стиле.
Я постоял минуту, свыкаясь с глухой тишиной, огромным объемом двухсветного зала и чувством монаршего величия, заключенном в этом не самом помпезном троне.
Для Павла он не был обычным церемониальным предметом, он видел в нем сакральный символ торжества воли, дисциплины и закона над хаосом. А еще алтарь и долгожданный приз, обретение которого ставило точку в пересудах о его происхождении. Мне хотелось настроиться на его волну.
А сердечко-то забилось сильнее!
Сделал несколько глубоких вдохов, чтобы успокоить пульс, расправил плечи и поднялся на постамент. Уселся, водрузив ноги на скамеечку, а руки — на подлокотники с орлиными головами на концах.
Хмыкнул про себя над своим видом: венценосец в тапочках и кальсонах на троне — это нечто, ломающее шаблон. А еще шпага — эта вообще сбоку припека.
Кириллов, похоже, так не считал. Он замер сбоку, словно обратился в статую, положив свободную руку на эфес сабли, и лишь легкое потрескивание сгорающих фитилей напоминало о его присутствии.
Ну что ж, пришло время подумать, как сохранить этот трон. Ибо планов у меня громадье, и за здорово живешь отдавать его Александру я не собирался. Не заслужил.
Глава 13
Из сорока шести римских императоров насильственно свергли тридцать трех. У России пока не столь впечатляющий список, но кое-какой опыт уже имелся. В том числе, убийства при свержении — вспомним Федора II и Лжедмитрия. Но Романовых еще это не коснулось, Петра III и Ивана Антоновича убили не сразу, так что Павел стал первым.
Мне известен практически полный расклад заговора, но это не сильно облегчает мне задачу. Разрушить игру Палена несложно. Можно даже заманить в ловушку его подельников. Но исчезнет ли угроза нового заговора — вот в чем вопрос. История Павла показала, насколько тоненькая нить отделяет ничем неограниченное всевластие от отбойной волны насилия.
Уж больно многих достал Дон-Кихот на троне.
На кого опираться? На тех, кто на коленях натирал паркет у царских ног? Они называли его «любезным Родителем Нашим Государем Императором Павлом Петровичем» и первыми же предали.
На их счет он не заблуждался, но что это меняет? Проблема в том, что опора Павла — примитивные, жестокие, безнравственные личности, вроде гатчинцев и тираничного Аракчеева, а не представители «просвещенного» меньшинства. Те, кого принято называть совестью нации, видели в Павле восточного деспота в прусском мундире.
А как еще они должны были реагировать, если Павел буквально помешался на знаках внимания к своей персоне? То приказывал выходить из кареты и кланяться при появлении царского экипажа, неважно пустой он или нет. То ломать шапки, проходя мимо царских окон.
Или вот такая «шалость». При коленопреклонении и целовании царской руки требовалось стукнуться об пол с такой силой, с какой солдат ударяет прикладом ружья, а губами издать не менее громкий звук.
При Петре I и не такое прокатывало, но после либеральных времен Екатерины дворяне чувствовали себя униженными и оскорбленными. Избаловала матушка-императрица своих подданных.
А взять армию. Скольких Павел оттолкнул от себя, лишив Суворова законного торжества после итальянского похода? И после того, как столь пренебрежительно отнесся к похоронам генералиссимуса, не приняв участия в погребальной процессии, превратившейся не по воле правительства в потрясающую манифестацию. Да, он показался ненадолго при проносе гроба, снял шляпу, пролил слезы, но ведь мог бы и на кладбище явиться. Многие в армии это отметили.
Это я о приличных офицерах. А есть множество таких, кто привык вместо службы ездить в театры, посещать куртаги и балы, а не учить уставы, как сиволапый рекрут, и таскать на развод караулов ассигнации в кармане на случай внезапной ссылки. Эти на Павла злы особенно.
Впрочем, с армией вопрос решить можно. Мне есть что предложить генералам. И далеко не все, совершенное Павлом в ходе военной реформы, следует воспринимать со знаком минус. Есть и много полезного. Главное — вывести на откровенный разговор самых влиятельных в армейской среде.
Найти бы еще порядочных!
По большому счету, на всю Россию такой нашелся только один. Вот с него-то и нужно начинать. Мне срочно нужен полковник Саблуков.
Двадцатипятилетний Николай Александрович Саблуков, сын сенатора и вице-президента мануфактур-коллегии, сделал за недолгое правление Павла сумасшедшую карьеру — от подпоручика полка конной гвардии до его полковника. В этом не было ничего особенного. Когда по причине царского гнева офицеры улетали со свистом со службы, их более счастливые товарищи быстро продвигались по карьерной лестнице.
Саблуков и сам не раз находился в шаге от опалы. А его отец сильно пострадал ни за грош, за выдуманную Павлом вину и был выслан из столицы. И хотя царь вовремя сменил гнев на милость, причин его любить у полковника не было.
И тем не менее, он оказался практически единственным, кто достойно отреагировал на убийство императора. Джентльмен в полном смысле этого слова, рыцарь без страха и упрека, Николай Александрович был глубоко поражен государственным преступлением, в котором чуть не оказался замешан. Не в силах находится рядом с торжествующими заговорщиками, он очень быстро подал в отставку и уехал из России в Англию.
Всего лишь командир эскадрона, Николай Александрович пользовался большим уважением в полку. Благоволил ему и великий князь Константин Павлович, шеф полка. Что же касается его непосредственного командира, генерала Тормасова, с ним еще предстояло разобраться.
У меня не было стопроцентной уверенности, что Саблуков решится действовать против своих товарищей-офицеров, участвующих в заговоре. Вся надежда — на его верность долгу и особое отношение ко мне рядовых конногвардейцев. Откуда она взялась, мне было непонятно, но факт остается фактом: полк крайне резко отреагировал на убийство Павла, и потребовалось время, чтобы заставить его присягнуть Александру.