Государь. Обратный отсчёт 4 (СИ), стр. 28

Улыбка генерала, неестественная и неприятная, увяла. Лицо выразило обеспокоенность — немного показную вначале, но искреннюю, когда я сообщил ему печальную новость, после того как мы прошли в мой кабинет:

— Я умираю, Алексей Петрович. В моем распоряжении хорошо если неделя.

Он нахмурил кустистые черные брови, всплеснул руками и издал странный звук, отдаленно похожий на рык. Схватился за черный шарф, плотно облегающий шею, будто он его душил.

Неуставной воротник его мундира ее не стягивал, не подпирал щеки. Явиться к царю в таком виде — еще один пример строптивости. Как и придуманная им форма для солдат Особого кавказского корпуса. Он и в этом вопросе своевольничал, давая почву для наветов и нарываясь на царский гнев.

Возможно, он ждал от меня разноса, но мое сообщение выбило почву у него из-под ног.

— Но как же это? — только и сказал.

— Врачи бессильны, — развел я руками. — Вернее, они еще не поняли, насколько все серьезно.

— Быть может…

— Я ничего не выдумываю и делюсь с тобой, как со старым боевым товарищем. Садись, спокойно поговорим.

Ермолов прекратил терзать свой шарф и уселся на стул. Глубокая вертикальная морщина между бровями прорезалась сильнее, выдавая напряженную работу ума. Он сразу начал просчитывать ситуацию.

— Его императорское высочество Николай Павлович меня не любит. Еще со времен Парижа, когда я отказался выполнить его приказ арестовать офицеров, — деловой тон генерала свидетельствовал, что он принял мое сообщение за правду и начал прикидывать варианты.

— Здесь мое завещание, — указал я на толстую пачку листов на столе. — В нем, в частности, написано, что смещение тебя с поста наместника на Кавказе будет серьезной ошибкой. Отчасти непростительной, потому что у нас на носу война с персами. А следом придет черед турок. Избежать этого невозможно.

— Я докладывал об этом, — кивнул своим седым «вихрем» Ермолов. — Не про турок, а про намерения наследного принца Аббас-Мирзы. Он соскучился по хорошей взбучке. Забыл, как я пугал зверским рыком Тегеран.

— Дибич уже получил от меня указание перебросить дивизию из-под Киева.

— Очень своевременно, — оживился Ермолов.

— С персами ты, уверен, разберешься. Куда страшнее враг внутренний. Если фанатичные горцы еще надеются на внешнюю помощь, то, когда мы разобьем и персов, и османов, они поймут, что надеяться можно только на себя. И тогда вспыхнет широкое восстание под знаменем пророка. Запомни имя — Шамиль. Этот еще молодой вождь скоро себя покажет. Когда появится первый имам, он будет с ним рядом. Его нельзя упустить. Последствия станут необратимыми.

— Откуда вы можете это знать? — удивленно воскликнул Ермолов.

— Просто прими на веру. И найди способ уничтожить этого талантливого, а потому очень опасного врага. Перетянуть его на свою сторону у тебя не выйдет. Как и о чем-то договориться. Русские для него гяуры, враги на век. Только физическое устранение, и никак иначе.

Ермолов снова согласно потряс гривой. В его картине мира спокойно уживалось уничтожение противника, пока он не набрал силы. Но идея массового восстания уже как бы замиренных горцев ему показалась слишком фантастичной.

— Все князья Дагестана, Аварии, Кумыкии, даже в затеречной Чечне на нашей стороне. Они и дыхнуть бояться в мою сторону.

— Им суждено утратить доверие своих людей. Им на смену придут новые вожди, непримиримые, жадные до славы и золота. Ни в коем случае нельзя недооценивать угрозу. Я написал Николаю, чтобы не скупился на войска и припасы.

Генерал принял как данность мои заявления. Как обуздать своеволие горцев, он знал отлично. Он никогда не церемонился, всегда действовал предельно жестоко и молниеносно. Прорубал просеки в дремучих лесах, чтобы быстро продвигать обозы. Ставил крепости, точно угадывая стратегические точки. Его преемники будут лишены этого дара.

Увы, он не знал, что кавказцы тоже учаться, что среди них подрастает немалое число талантливых полководцев, мастеров партизанской войны.

Ну, хотя бы предупредил.

— Ты сделал ошибку, упустив кабардинских князей, когда вторгся в Кабарду, обессиленную чумой, и отнял у них зависимых крестьян, — перешел я ко второй части нашей беседы. — Они ушли в Черкесию и стали самыми непримиримыми нашими противниками. Среди горцев запада Северного Кавказа они найдут множество сторонников активной войны с урусами. Кубань ждут непростые времена.

— Четыре года назад атаман Власов сломал хребет адыгам, загнав их в болото Калаусского лимана, — не согласился со мной Ермолов.

Я покачал головой.

— Выросли новые. Но проблема не в этом. Грядущая война с турками принесет нам приз в виде кавказского побережья. И перед нами встанет задача покорить огромный край малопроходимых гор и вековых лесов, народы которого не примут наше верховенство. Хочу предупредить сразу: пытаться закрепиться на морском берегу, устраивая там крепости, — это путь в никуда. Малярия и цинга станут нашим главным врагом. Запад Северного Кавказа нужно покорять иначе.

Заинтригованный проконсул подался вперед, ловя каждое мое слово. Перед ним сидел совсем иной Александр — царь, способный прозреть будущее.

Я-то знал, что идея Черноморской береговой линии закончится полным пшиком. Но после того, когда от санитарных потерь вымрет множество русских солдат. Десятки тысяч!

— Итак! Строительство фортов на побережье считаю крайне вредной идеей, обладающей обманчивой легкостью. К этому можно прийти потом. Но первым делом нужно постепенно двигаться от Кубани, устраивая линию крепостей — вплоть до перевалов на Кавказском хребте. И лишь когда мы на них закрепимся и очистим от враждебных аулов земли между Кубанью и хребтом, можно подумать о побережье. А устраивать карательный экспедиции вглубь черекской территории — это, безусловно, эффектно, но совсем не эффективно. Вся экономика горцев стоит на рабстве, они никогда от него не откажутся. И будут бесконечно ходить в набеги. Если надежно запереть их в непролазных лесах, они рано или поздно или уйдут в Турцию, или сдадутся.

— Жестоко, — сверкнул глазами Ермолов. — Горцы упрямы. Их так просто не сломить.

— А я не сказал, что будет легко. Но русский штык, а главное пушка справятся с горской шашкой и кинжалом. Только не надо распыляться.

— Нечто подобное мне уже предлагал генерал Вельяминов.

— Надежный вояка, — согласился я.

Вдруг накатил приступ слабости. Голова закружилась, вертикальные полосы на обоях завертелись, сливаясь в одно пятно. Я еле успел ухватиться за столешницу.

— Что с вами, государь? — обеспокоенно воскликнул Ермолов. — Вы позеленели! — он наклонился ко мне и понял, что дело плохо. Он громко закричал: — Доктора!

Я потерял сознание и очнулся в постели, наряженный в белый шлафрок. Вернее, на диване.

Рядом сидела Елизавета Алексеевна, не сводя с меня заплаканных глаз. Ее игриво завитые локоны, так аккуратно уложенные перед приездом Ермолова, выбивались в беспорядке из — под чепца.

— Что со мной? — спросил я слабым голосом. — Где Ермолов?

— Он в соседней комнате, — тут же ответила Елизавета. — Но прошу тебя: больше никаких бесед. Ты потерял сознание. Виллие растер тебе виски одеколоном. Слуги тебя переодели и перенесли на диван. Хочешь, распоряжусь, чтобы тебе поставили твою походную кровать?

— Не стоит. Что говорит барон?

— Положение серьезное, — осипшим от волнения и страха голосом признался Виллие, выглянув из-за плеча супруги. — У вас снова жар. Я настаиваю, чтобы вы начали принимать мои лекарства.

— Саша, почему ты упрямишься? — сердито спросила императрица. — Не хочешь порошков, используй мое проверенное лекарство.

— Ты о чем?

— Я более всех знаю, что ты великий христианин и строго соблюдаешь все правила нашей православной церкви. Советую тебе прибегнуть к врачеванию духовному, оно всем приносит пользу и дает благоприятный оборот в тяжких наших недугах.

Рука-лицо! Фигурально выражаясь. Сил поднять руку у меня не было.