Государь. Обратный отсчёт 4 (СИ), стр. 17

И это, замечу, в условиях, когда война буквально стучалась в двери! Лет семь как стучалась!

Грейг, англичанин по происхождению, сделал для флота больше, чем любой русский, — таково заключение историков. С этим трудно не согласится.

Он прибыл на Черное море в 1816 году и застал флот и все его службы в совершенной разрухе. Своими энергией и талантом он поднял его на достойную высоту. Причем, системно! Не просто построил новые отличные корабли, лично их спроектировав, но и создал эффективно работающую портовую и кораблестроительную инфраструктуру, казармы, госпитали и батареи, а также многоуровневую школу для обучения моряков. Даже основал астрономическую обсерваторию в Николаеве, строительство которой скоро должно было завершиться.

Он вникал в любую мелочь, изыскивая каждую возможность для улучшения, для экономии средств, в которых его сильно ограничивали. От изобретения новых орудий до хозяйского использования крымского корабельного леса. От экзаменов для мичманов до землечерпального судна с паровой машиной. От регулярной практической подготовки офицеров и матросов до организации правильных гидрографических работ. От математической теории начертания подводной части корабля до создания образцовых заводов по производству парусины.

Глыбища!

Тем горше сознавать, что этот идеал ученого-моряка и моряка-практика показал весьма скромные достижения на военном поприще. Нет, как боевой офицер он был хорош, спору нет — на его счету до назначения командиром Черноморского флота немало славных дел, вплоть до пленения турецкого адмиральского корабля. А вот дальше…

Принято считать, что черноморцы в русско-турецкой войне 1828−29 годов показали себя на высоте.

Как по мне, весьма спорное мнение. И не только потому, что флот оказался к войне плохо подготовлен. И не потому, что фрегат «Флора», следуя в Варну из Одессы, чуть не влетел во время шторма в Босфор с императором на борту, что могло привести к самым печальным последствиям. Но и потому, что действия моряков фактически свелись лишь к поддержке сухопутных сил.

Да, были славные штурмы крепостей Анапы и Варны, в которых корабли сыграли важнейшую роль. Были и более мелкие победы над другими прибрежными городами на побережье Болгарии — Бургасом, Сизополем, Месемврией и другими. Были победы над отдельными кораблями турецкого флота.

Все было, кроме главного — решающего сражения с турецким флотом и Босфорской операции. Операции, которая была вполне осуществима, как показала история с русским десантом в 1833 году (пусть и мирным, но доставившим множество информации о дурном состоянии обороны Проливов). Осуществимой, если бы к ней готовились.

Я был настроен исправить это упущение.

Единственный момент, который серьезно мешал, заключался в Наварине. Не мог же я выступить этаким лихим пророком. Мол, не дрейфь Грейг: придет время — всего два года, — и турецкий флот будет критически ослаблен после совместной операции британско-французско-русской эскадры, которая оставит от него лишь рожки да ножки. И вот тогда придет твой час.

Хотя…

— Давай-ка мы с тобой, Алексей Самуилович, перекусим. Смотри, как Миллер расстарался, — предложил я, указав рукой на заставленный тарелками стол.

А там было на что посмотреть!

В 1819-м году в Петербург по приглашению царя приехал повар королей и король поваров Мари-Антуан Карем и несколько месяцев работал в Зимнем дворце. Сказать, что он произвел революцию в русской кухне, было бы преувеличением. Его заслуга в европеизации традиционных русских блюд и обучении персонала современным кулинарным техникам.

А еще он ввел в моду высокий поварской колпак.

Карем также показал, как придать блеска подаваемым на стол кушаньям — не только через их украшение, но и в прямом смысле этого слова. В центре сервированной Миллером закусочной перемены красовался овощной маседуан, желированный ланспиком — очень крепким бульоном из дичи.

Довольно сложная композиция. Кольцо из картофеля, нарезанного на пластинки, разделенных на уголки. За ними барьер точно также нарезанной отварной свеклы, украшенный шампиньонами, фаршированными елочками спаржи, стручками фасоли и брусочками моркови. А в самом центре — горка из только что обжаренных овощей, украшенная донышками молодого латука, и все это роскошество также глазировано тем же ланспиком и сдобрено белым майонезом (ну куда же без майонеза в русской-то кухне!).

Выглядело блюдо очень празднично и нарядно.

Но не одно это блюдо манило глаз. Миллер с удовольствием огласил весь список.

На изящных тарелочках были разложены кружочки копченого языка, соленые лимоны (любимая дворянская закуска), светло-зеленое масло монпелье, маринованная черешня, фаршированные оливки, молоки керченской сельди, стертые с цедрой, азовские анчоусы и тонко нарезанный холодный ростбиф, чтобы потрафить английским корням Грейга.

Вице-адмирал, правда, не особо впечатлился. Очень скромный в быту, он привык довольствоваться малым, в чем честно признался.

— Кому суждено быть повешенным, тот не утонет, государь, — с улыбкой сказал Грейг и потянулся за английской горькой. — А тому, кто пробовал морской dunderfunk, не суждено стать гурманом.

Налить самому ему не дали. К столу подскочил Завитаев, исполнивший роль официанта, элегантно воздел графин и наполнил адмиральскую рюмку.

— Что за блюдо? — заинтересовался я.

— Оно делается из твердых сухарей, растертых и смешанных с говяжьим жиром, патокой и водой, а потом запеченных в сковороде.

— Бррр… Где же ты такое вкушал?

— Десяти лет от роду я был отправлен в Англию для обучению морскому делу. Плавал даже в Индию и Китай на судах Ост-Индской компании. На кораблях dunderfunk пользовался особым почетом у юнг.

— И эта служба отвратила тебя от изысканной еды, но окончательно превратила в поклонника Ройал Нэви, — заключил я, дегустируя крутон с маслом монпелье.

Интересная штука, явно не дандерфанк. Отлично сочеталась с легким белым вином. Как объяснил Миллер, в сливочное масло втиралась паста из анчоусов, отборных каперсов, корнишонов, желтков куриных яиц, сваренных вкрутую, и небольшого зубчика чеснока с добавлением олея и эссенции эстрагона, чтобы придать цвет.

— Англичане лучшие моряки на свете, государь, и у них есть чему поучиться, — твердо ответил Грейг. — Но и мы не лыком шиты. Последние мои проекты фрегатов и линейных кораблей вызвали у них большой интерес.

— Проекты? Их много? Они разные? У тебя нет типового проекта? — удивился я.

— Ваше Величество! Я в поиске оптимального решения. Прежние проекты фрегатов и линейных кораблей французской школы решительно забраковал. Валкие, с низкой остойчивостью, плохой мореходностью и недостаточной прочностью, они были признаны мною как годящиеся исключительно на свалку истории. Нижние порты при сильном ветре водой заливало, даже при возможности нести брамсели! Потребны нам корабли, имеющие параболическую подводную часть и большое водоизмещение. Первый подобный, 84-пушечную «Императрицу Марию», планирую заложить в следующем году.

В голосе командующего звучала убежденность настоящего ученого-кораблестроителя и одержимость экспериментатора. Однако мне от него были нужны не технические подробности, в коих я как свинья в апельсинах, а нечто иное.

— Сколько у тебя линкоров от потребного количества?

— Десять. А нужно пятнадцать, — с набитым говядиной ртом ответил Грейг и потянулся за салфеткой.

— Ешь, ешь, — успокоил его и, хитро прищурившись, поинтересовался: — Что-то я не пойму. В отчетах Адмиралтейства сообщалось об огромном количестве кораблей, сошедших при тебе со стапелей.

Мой вопрос заставил вице-адмирала подавиться и сильно раскашляться.

Завитаев захлопотал, предложил стакан с водой.

Алексей Самуилович справился сам. Уставившись поверх моей головы на ореховые панели, которыми был отделан зал, он неохотно признался:

— Посчитал за нужное иметь во флоте значительное число малых судов. Шхуны, бриги, люгера, тендера, катера, яхты — все это приносит несомненную пользу как офицерам, так и матросам в приобретении мореходной практики. Русские — люди суши, их к морю приучать нужно.