Подводная лодка "Малютка" (СИ), стр. 13

Зарядить по полной аккумуляторную батарею, заправить дизель, обеспечить лодку воздухом высокого давления, дистиллированной водой, средствами регенерации, боеприпасами, едой в конце концов — и снова в поход, а возможно, и в бой.

— Пора, — я посмотрел на часы, скоро начнутся политзанятия.

Пропускать не хочу, и не потому, что нельзя, а потому, что искренне интересно. Знания из будущего — хорошо, конечно, но детали текущей обстановки можно узнать только так. Общением, чтением прессы и собраниями в кают-компании.

— Проходите, товарищи, начинаем, — поприветствовал меня и еще нескольких подводников энергичный политрук Катков.

Мест в кают-компании на всех не хватило, пришлось постоять. Ну да ничего, мы не сахарные, не развалимся. Я осмотрелся в поисках знакомых лиц: тут же подошедший ко мне Веремеенко, как мой штурман, Юра Руссин со своим командиром 102-й «Малютки» Гладилиным, вот Маринеско — смотрит как будто немного с вызовом. Так, вон серьезный юноша с аккуратно зачесанным набок пробором — это Лев Костылев, командир М-77. А вот коротко стриженный, с задумчивой улыбкой — Семен Эпштейн с М-90. Вот еще двое «малюточников»: Леня Федоров, командующий М-95, и Саша Мыльников, чем-то напомнивший мне киноактера Мерзликина из прошлой жизни. Я испытывал благоговение и радость от того, что сейчас для меня эти героические люди просто Саша, Леня, Юра.

Теперь я лично знаю их, молодых парней-комсомольцев, краснофлотцев. Кто-то из них не доживет до победы, как Петр Васильевич Гладилин — тот погибнет при бомбежке Лавенсаари, где нас сегодня встретили катера. О других будут спорить, как о Маринеско. И теперь в моих силах подстелить для них соломки и не дать погибнуть, пропасть. Да просто, черт побери, сражаться плечом к плечу!

— Товарищи! — начал Катков, вырывая меня из мыслей. — Вы знаете, что враг, сломав зубы о сопротивление защитников Ленинграда, продолжает методично его окружать, сдавливая кольцо блокады. А недавно немецкий танковый корпус взял Тихвин, кроме того, продолжается наступление на Волхов. Исходя из захвата железнодорожной ветки, а также с учетом тяжелой обстановки на Балтике, зима нам с вами предстоит непростая. Нам и всему городу Ленина.

— Не получилось нахрапом взять, теперь голодом уморить решили, — подал голос кто-то. — Одно слово, фашисты. Нелюди.

— Товарищ политрук, — раздался голос Семена Эпштейна. — У меня люди без дела сидят, лодку к переходу на Каспий готовили, и тут… Требуют перевести их в сухопутные бригады, чтобы помогать Красной Армии. Подводники рвутся в бой!

— Семен Михайлович, — очевидно, разговор этот был уже не первый, раз политрук тяжело вздохнул. — Командованием Балтийским флотом принято решение не списывать подводников на берег.

Я посмотрел на Веремеенко, вспомнив наш недавний разговор, и Вася улыбнулся. Но уже не печально, как делал до этого. Получается, помогла наша с ним беседа.

— А чем мы хуже? — подал голос Руссин, чья М-102 в это время тоже простаивала из-за полученных ранее повреждений.

— Почему сразу хуже? — парировал Катков.

— Лучше? — уточнил Эпштейн, и мне показалось, что я услыхал в его голосе провокацию. Видимо, он решил сыграть на том, что подводники не должны отсиживаться, пользуясь некими привилегиями.

Но политрук на то и политрук, чтобы быть готовым ко всему.

— Не лучше, товарищ капитан-лейтенант, — ответил он ровным голосом, — но и не хуже. Каждый из вас — из нас! — должен быть на своем месте. Подводников мало, а с начала войны стало еще меньше. Подготовка ваша слишком сложна, и если матросов на надводные корабли мы еще сможем найти, то вот кадров для подплава у нас не столь много. Понимаю, товарищи, — успокаивающим тоном продолжил Катков, едва собравшиеся подняли гомон, — понимаю ваше рвение. Но время проявить себя на Балтике еще есть. Причем проявить в своем, так сказать, амплуа. Подводном. Вот, например, товарищ Беззубиков…

Я еще не привык реагировать на свою новую фамилию и не сразу понял, что Катков имеет в виду меня. Лишь когда Веремеенко пихнул меня в бок, сопоставил одно к одному.

— Да-да, Иван Иванович, вы, — подбодрил меня политрук. — Капитан-лейтенант Беззубиков чуть было не стал числиться пропавшим без вести вместе с лодкой и экипажем. Однако он не просто выжил, не только сохранил технику и людей, но еще и добыл важные сведения, которые будут использованы командованием для дальнейшей эвакуации бойцов с полуострова Ханко.

Благодаря своему увлечению плаванием с аквалангом в той жизни я не был обделен вниманием к собственной персоне. В основном, конечно же, на отдыхе, эффектно раскладывая и проверяя гидрокостюм, но все же. Гиды, туристы, инструкторы — едва мы с Мишкой и Васькой начинали работать со сложным оборудованием, как все они начинали смотреть на нас почти что как на звезд местного разлива. Но тут… тут все по-другому. Когда на тебя смотрят подводники, еще и те, кому суждено остаться в истории как героям, нужно соответствовать. И ощущения совершенно другие!

— Товарищ Беззубиков, может, скажете сослуживцам пару слов? — предложил Катков мягко, но в то же время я понял, что отказаться не выйдет.

Да и не хочу я отказываться. Мне есть что сказать.

— Конечно, — уверенно заявил я и быстрым шагом оказался рядом с политруком. — Товарищи!

На миг замер, окидывая взглядом всех присутствующих. Никто не отворачивался, не считал ворон, но самое главное — никто не смотрел предвзято или как-то снисходительно. Напротив, сосредоточились, ждут.

— Товарищи! Мы с лейтенантом Веремеенко, — я показал на Василия, — и другими членами команды М-98 в какой-то момент подумали, что лишимся жизней. Все, мол, последний поход, поминайте как звали. Когда вокруг рвались фашистские мины, пляшущие словно мячики по волнам залива, когда катера конвоя и корабли один за другим взлетали на воздух, и когда мы сами оказались зажатыми между рогатыми смертями… Было нелегко. Но мы вырвались, потому что каждому есть за кого и за что сражаться. Потому что кто, если не мы? Кто будет защищать Ленинград? Кто погрузится в леденящие воды Балтики, если мы не вернемся? Разумеется, вы бы, товарищи, приняли нашу вахту. Нет никаких сомнений. Но перекладывать на ваши плечи все тяготы сражений после нашей гибели — нет, такого мы позволить себе не могли. И знаете… — я откашлялся, прочистив горло. — Знаете, нас такая взяла злость на тех, кто завалил минами нашу советскую Балтику, кто погубил многих наших товарищей, что мы решили вырваться во что бы то ни стало! Вырваться и вернуться! На Ханко еще остались наши отважные красноармейцы. А в холодных водах притаились немецкие и финские субмарины. Кто защитит от них, если не мы?

— Никто, — отозвался Маринеско.

— Нет, есть, конечно, торпедные катера, наши летуны, авиаторы. Но представьте, что все летчики вдруг тоже ушли в сухопутные соединения. Кто будет нас прикрывать с воздуха? Кто будет проводить разведку с неба? Вот так же наши товарищи думают и про нас.

Немного сумбурно, но, кажется, их проняло.

— Подводники Куликова сражаются на лужском рубеже, — заметил кто-то, кажется, Руссин. — И отлично сражаются.

— Прекрасно, — ответил я. — Их подвиг достоин восхищения. Но, повторюсь, если мы все уйдем… кто останется? Кто пойдет сопровождать новые конвои? Топить немцев? Доставлять наших диверсантов скрытно во вражеский тыл?

Политрук, до этого с одобрением смотревший на меня, вдруг вскинул вверх брови. Из своей прошлой жизни я помнил, что где-то рядом, на Ваське, тренирует своих боевых пловцов лейтенант Прохватилов. Зовут его как и меня здесь — Иваном. Информация не афишировалась, но я знал, что на данный момент его люди уже провели первую операцию. Высадились на одном из островов Финского залива, чтобы уничтожить десант северных соседей, грозивших отрезать отход наших частей от Выборга. Финнов они, увы, не встретили — те по какой-то причине ушли, зато начало было положено.

— Диверсантов? — Катков внимательно смотрел на меня. — Как вы себе это видите? Подойти к берегу и высадить бойцов на шлюпке?