Наследие графского рода (СИ), стр. 8

Юра прикрыл глаза, пытаясь не додумывать последнюю мысль, по позвоночнику пробежал холодок от самой макушки куда-то в пятки. Если такая мысль вообще придёт, то пусть последней.

От этого захотелось вернуться и вытрясти из матери что-то ещё: уже не слова, а настоящую правду, если она вообще ещё осталась под всеми этими слоями стыда, страха, гордости и женской злобы.

Он с силой разжал кулаки, почувствовав, как ногти впились в ладони.

Но если отставить в сторону всю эту... обиду. Просто подумать. Зачем изолировать Мари? Системно изымать её почту? Так фундаментально заметать следы? Организовывать переезд как продуманную военную операцию? Общаться с матерью через письма поверенного? Отец ведь не писал ей напрямую, о чём явственно сказали те бумаги в кабинете...

Такое у тебя «добровольно», матушка? Чёрта с два. Не клеится ваше папье-маше!

Взгляд упал на вновь автоматически сжатые пальцы. От этой гасительной реакции, дошедшей до автоматизма, никак не получалось избавиться. Юра резко выдохнул, разжал их, положил ладони на колени и смежил веки, отсекая внешний мир.

И только теперь он позволил себе впервые за всё время собрать услышанное не сердцем, а головой.

Письма забирали, значит, надо найти Сеньку. Отец держал мать на привязи не только деньгами. И после его ухода система не рассы́палась сама собой. Поверенный должен быть в курсе многого. Мари исчезла так, как исчезают не беглянки, а люди, за которыми следят. Пётр тоже исчез слишком удобно. Надо искать Петра и Володю, а с этим лучше к Сергею. Всё это не семейное безумие, не одинокая женская истерика. Это дело.

Эта мысль была холодной, почти сухой. И именно поэтому полезной.

Сначала понять. Потом найти. Потом уже всё остальное.

Он глубоко затянулся папиросой и впервые за этот день почувствовал не облегчение, нет, но что-то похожее на возвращение опоры под ноги.

К вечеру нужно было быть у Сергея.

Главный риск — время. И та самая ярость, которую он загнал в чулан сознания, но она билась там, грозя сорвать всё одним неверным движением. Терпение. Терпение и точность. Один неверный шаг, и след исчезнет навсегда.

Он открыл глаза. В окне серело. Не было усталости. Было напряжённое, звенящее состояние перед атакой. В кармане пальцы сжали уголок записки. Всё ещё талисман. Но теперь ещё образец почерка, как вещдок.

Поезд, фыркая, ещё не замер под сводами Николаевского вокзала, а Юра уже спрыгнул на перрон, не дожидаясь полной остановки. Холодный, пропитанный угольной гарью, воздух вокзального Петрограда ударил в лицо, но внутри горел уже чёткий маршрут. Он поймал первого попутного извозчика и назвал короткий адрес на Гороховой, в полуподвал, который теперь должен был стать его штабом. Отсюда всё и начнётся.

8. В конторе Сергея

Контора оказалась открыта даже в такой час. За конторкой сидел щуплый молодой человек в пенсне. Увидев Юру, он отложил перо.

— Вынужден был выехать по одному следу, но оставил сообщение. — Он протянул руку. — Алексей Пономарёв, помощник Сергея Петровича.

— По какому следу? — тут же спросил Юра, коротко пожав ладонь.

— По тому, что вы указали в письме. — Молодой человек кивнул на бумагу. — Про «пришлого Сеньку». Сергей Петрович сказал: «Имя может рассказать многое. Найду — узнаем, кому он служил и что видел». Он этим сейчас и занят. По поводу домов ваших и ершовских... — Служащий сделал небольшой, значительный жест, будто отмахиваясь от чего-то несущественного. — Он считает легальные запросы пустой тратой времени. Дома эти всё равно отнимут, «выдав по потребностям», как теперь говорят. Искать нужно не бумаги, а людей.

Юру будто ударило током. Сергей уже в деле. И мыслит так же.

Слово «добровольно» прозвучало материнским голосом в голове, которое внутренне сразу хотелось опротестовать.

«Мы всё узнаем. Найдём», — утвердил в который раз про себя Юра.

— Он просил передать, — продолжил служащий, — что дело запущено. Некоторая информация уже собрана. Есть один свидетель, который кое-что подтверждает. Сергей Петрович наказал: если вы появитесь, передать, чтобы за ним послали. Он приедет переговорить лично, согласовать дальнейшие действия. — Молодой человек слегка улыбнулся. — Вы же знаете Сергея Петровича. Он не успокоится, пока не будет знать все входы и выходы. А он... сейчас спокоен. Значит, он уверен, что след верный.

Юра слушал, и мышцы лица дрогнули, словно сбрасывая тот самый ледяной зажим, который держал его с Ласточкиного острова. В глазах, всё ещё острых и уставших, мелькнуло облегчение. Он встретился взглядом со служащим и кивнул медленно и весомо, со всей ясностью: ты мне помог, я это принял и отметил.

— Спасибо, — сказал он. — Он найдёт меня по старому адресу. Я обязательно его дождусь перед визитом к поверенному.

Парень кивнул и удалился в кабинет. В конторе стало тихо. Юра достал из внутреннего кармана смятый листок. Разгладил его ладонью по столу. «Не ищите». Он вгляделся в буквы. Крупные, но нечёткие, неровные — будто рука привыкла к другому наклону или писала в спешке, скрывая собственную манеру. И язык... Пётр, который в гимназии блестяще знал немецкий и мог цитировать Ключевского, не написал бы это сухое, казённое «по причинам, которые они поймут». Нет. Это не его слог. Это слог канцеляриста, составившего отписку. А «Пётр» в подписи был выведен с неестественно прямым, ученическим наклоном, как учатся писать дети. Что, если Петя не уезжал? Если всё это — такой же обман, как «добровольный отъезд» Мари?

— Алексей, — позвал он, словно команда на плацу вырвалась, отрывисто и громко. Дверь открылась через пару секунд. Парень не ожидал, что гость остался. — Слушаю, Юрий Александрович. Вы вспомнили что-то ещё?

— Да. — Он протянул записку Алексею. — Это я нашёл дома в кабинете отца. Бумага фамильная, почерк странный. Мне кажется, это фальшивка. Надо найти ниточку. Любую.

Алексей бережно взял листок, поднёс к свету, скользнув взглядом по водяным знакам с тем же деловым спокойствием, с каким принимал все поручения.

— Я всё передам. Сергей Петрович должен вернуться к ночи или завтра утром.

Юра кивнул и натянул накидку. Теперь у него были не только жгучее желание и собственная стратегия. Был первый, осязаемый результат по Мари. Серёга работал. След был. Это меняло расстановку сил. «И теперь, возможно, есть шанс докопаться и до правды о Петре», — подумалось с новой, острой горечью, когда он выходил на улицу и в лицо ударил прохладный свежий ветер.

Следующим этапом значился дом. Братья. Он двинулся по знакомой улице, шаг быстрый и ровный, но в груди под рёбрами ныла знакомая пустота. Нельзя надеяться впустую. Велика вероятность, что оба… не вернулись. Эта мысль, холодная и рациональная, шла рядом с ним, как тень. Она была не отчаянием, а оценкой рисков, которую он делал ещё на фронте перед отправкой разведгруппы.

Если за дверью будет тишина… Что ж, тогда он вернётся в свой пустой дом, дождётся Сергея, а потом — фон Берг. Операция не отменялась. Менялся лишь порядок действий.

Он свернул в свой переулок. В окне дома Ершовых горел свет.

9. Свет в окне Ершовых

...Юра подошёл к дому Ершовых. Сенька? Или? Он постучал.

Шаги изнутри были неспешными, тяжёлыми. Мужскими. Дверь открылась.

Свет из прихожей упал на фигуру в дверном проёме, ослепив на миг. Юра щурился, различая сначала только силуэт: высокий, поджарый, в расстёгнутой на тощей шее гражданской рубашке. Пахнуло лекарственной настойкой, старыми книгами и холодным пеплом из камина.

Потом зрение приноровилось.

Юра увидел лицо, бледное, почти прозрачное на скулах. Губы тонкие, плотно сжатые. Но глаза... зелёные глаза Володи, всегда смеявшиеся первыми, сейчас были пустыми. Не мёртвыми, а остекленевшими, будто покрытыми тончайшей коркой льда. В них не было ни вопроса, ни удивления, только усталая, автоматическая фокусировка человека, слишком долго вглядывавшегося в мелкий шрифт при плохом свете. Он стоял, чуть подавшись вперёд, словно привык наклоняться к постели больного, а плечи были неестественно опущены и сведены. Правая рука, длинная, с тонкими, невероятно чистыми пальцами, едва заметно подёргивалась; большой палец машинально тёр указательный точным, выверенным до миллиметра жестом.