Наследие графского рода (СИ), стр. 69

— Оль, — сказал он.

Она подняла глаза.

— Ничего, — улыбнулся он. — Просто... хорошо.

Она кивнула и прижалась щекой к его груди.

— На работу собираться надо, — сказала Оля, но не двинулась с места.

— Успеем, — ответил он ей в макушку.

Утро за окном разгоралось всё ярче.

Потом она всё-таки оделась, быстро справившись с пальто и шалью, и лёгким движением подвязала волосы — так собираются люди, привыкшие к ранним подъёмам и срочным вызовам. У двери остановилась, обернулась.

— К Церальскому сегодня?

— К нему.

— Ну давай, — она кивнула. — Вечером расскажешь.

Дверь закрылась. Володя постоял минуту, глядя на притолоку, за которой только что исчезла тень Оли. Потом наскоро ополоснулся ледяной водой из рукомойника, натянул чистую рубашку и, прихватив вчерашние записи, вышел на улицу.

До Литейного полчаса быстрым шагом. Город просыпался: где-то уже гремели трамваи, дворники разгребали снег, из булочной тянуло тёплым хлебом. Володя шёл и ловил себя на том, что улыбается.

Дом нашёлся быстро. Старый, с высокими окнами и парадной, где ещё сохранился витраж. Володя поднялся на третий этаж, нашёл табличку «Ф. М. Церальский, присяжный поверенный». Постучал.

— Войдите, — раздалось из-за двери.

Церальский оказался сухим, поджарым мужчиной лет сорока пяти. Цепкий взгляд, тонкие губы, на столе лежали стопки документов.

— Слушаю.

Владимир представился. Объяснил, кто он и зачем пришёл. Церальский слушал молча, только поблёскивали стёкла пенсне.

— Брат Марии Сергеевны, — повторил он, когда Володя закончил. — Значит, та самая девочка, про которую Александр Петрович говорил, всё-таки существует.

— Существует, — жёстко ответил Владимир. — И она жива.

Церальский снял пенсне, протёр его платком.

— Документы есть?

— Пока нет. В деревне о вас ещё не знают. Но если надо, свяжемся, доверенность сделаем.

Церальский помолчал, разглядывая Володю.

— Я могу пустить вас без бумаг, — сказал он наконец. — Если осмотр что-то решит для вас. Доверенность понадобится потом, как подтверждение воли вашей сестры. Направите почтой.

Володя кивнул.

— Но попрошу вас до времени ничего не выносить, — продолжил Церальский. — Что до кабинета, скажу так: хотя Марья Сергеевна и управляющая и может поступать с ним и его содержимым, как сочтёт нужным, архивы всё же будут иметь ценность для Юрия и Петра Александровичей. Передайте это им, пожалуйста.

Он сделал паузу, и Владимир кивнул, подтверждая услышанное.

— Вы врач? — вдруг спросил Церальский, заметив, как Володя машинально поправил край формы, выглядывавшей из-под пальто.

— Хирург. Мариинская больница.

Церальский оживился. Порылся в бумагах, достал плотный конверт.

— У меня тут дело сложное. Подопечный, передача опеки. Диагноз спорный. Я бы хотел услышать мнение специалиста. Вы не отказались бы посмотреть?

Володя взял бумаги, пробежал глазами.

— Это не моя область, — сказал он. — Но коллегу могу подсказать. Если нужно, я сам посмотрю, только времени в обрез. На первый взгляд, диагноз очень спорный.

Церальский кивнул.

— Приходите завтра в дом, осмотрите галерею. Заодно и поговорим. Часа в три после полудня?

— Добро, я приеду. Возможно, возьму с собой коллегу. Это ближе к её профилю, и взгляд у неё будет точнее. Спасибо!

Они обменялись рукопожатием. Володя вышел на улицу с чувством, что встретил человека, с которым можно иметь дело.

Тем временем Оля пришла к матери. Елена Дмитриевна была на кухне, мешала что-то в кастрюле. Увидев дочь, напряглась, но смолчала.

Оля села за стол. Помолчала, посмотрев в спину фигуре у плиты. Взгляд завис на чайнике, из носика которого начинал виться пар. И она стала рассказывать. Не про больницу. Не про операции. Про Мари: как та сбежала с ребёнком, как выживала одна в деревне, как встречала Юру спустя восемь лет. Пар из носика начал валить всё сильнее. Она говорила о том, как сама встретила Юру в госпитале под Верденом. Как они простились. И как теперь он пытается спасти свою Мари и вместе с ней собственную жизнь. Про Павла, мальчишку, его брата, а не сына, который спрашивает про лестницы до неба и верит, что обещания выполняют. Про Володю, как он помогает сестре и другу, как чинил крышу в старом доме, как говорит с жильцами… и как смотрел на неё вчера, как он всегда смотрит на неё.

Мать молчала. Мешала варево, отвернувшись к Оле спиной. А пар из носика всё валил.

Оля рассказывала долго. Про дом за Нарвской, про галерею, про Леонида с его набросками, которые лежат в сундуке и ждут. Про то, что там, наверху, северный свет, идеальный для рисования. Про Александра, который, умирая, думал о том, чтобы Мари могла рисовать. Мать взяла прихватку и отставила чайник резким движением, замерла ненадолго. Потом долила в него воды и вновь поставила на огонь.

— Она рисует? — вдруг спросила Елена Дмитриевна, не оборачиваясь.

— Кто?

— Та самая Мари.

— Рисовала когда-то. Сейчас не знаю. Ей не до того было.

Мать кивнула. Помолчала.

— У неё глаза усталые?

Ольга вздрогнула.

— Не знаю, я её не видела. Но Володя сказал, что из её глаз исчезло что-то очень важное.

Мать поставила кастрюлю на край плиты. Повернулась. Посмотрела на дочь впервые за долгое время не сквозь, а в глаза.

— Твой отец тоже так смотрел. После тяжёлых операций. Придёт, сядет за стол и молчит. Я тогда думала: отгородился, чужой стал. А он не чужой был. Он просто выдохнуть не мог.

Оля молчала.

— Я спрашивала: «Что случилось?» Когда Коля рассказывал, то он оживал. Потому что я слушала.

Пауза.

— А мне особо рассказывать не о чем, — добавила мать тихо. — Плита, шитьё, сплетни из двора. Жизнь вся в этом.

Ольга слушала и вдруг сказала, просто, без надрыва:

— У меня тоже так было раньше, мам. Только учёба да больница.

Мать замерла.

— Я думала, этого достаточно, — продолжала Оля. — А потом поняла: спасать людей — не значит быть живой.

Она помолчала, и рука её сама собой потянулась к брошке у ключицы.

— Ты не одна такая.

Мать отвернулась, снова взялась за ложку. Но руки её дрожали.

— А этот твой... Владимир, — сказала она в кастрюлю. — Он тебя слушает?

— Слушает.

— И ты его?

— Да. Мне кажется, мы слышим друг друга.

Мать кивнула.

— Тогда не тяни. Жизнь короткая, Оль.

51. Формальности

Через три дня Володя стоял в дверях с чемоданом. Оля прощалась с матерью в коридоре.

Мать молчала уже не ледяной стеной, а как-то растерянно и скомкано. Будто не знала, что сказать, как удержать, как отпустить.

Оля смотрела на мать и вдруг поняла: та не злится. Она просто не знает, как подступиться.

Поэтому Оля подошла и обняла Елену Дмитриевну. Крепко.

— Я вернусь, — сказала она тихо. — Честное слово.

Мать застыла. Потом медленно, очень медленно подняла руки и обняла в ответ. Впервые за четыре года.

— Не исчезай, — попросила мать глухо, ей в плечо. — Слышишь?

Оля кивнула, не в силах говорить. Володя ждал у двери, отвернувшись, давая им это время. Мать подняла глаза на него. В них читалась не вражда, а скорее усталое, гордое принятие.

— Не обижай её, Владимир, — сказала она сухо. — Она у меня одна.

Володя кивнул.

И когда они уже взялись за ручки двери, мать добавила:

— И я жду внуков. Так что с росписью поторопитесь.

Оля застыла. Потом посмотрела на Володю. Он смотрел на неё, и на лицах их расплылись улыбки, которые невозможно было удержать. Мать смотрела на них и, кажется, тоже улыбалась. Одними уголками губ.

— А то я её силой заберу. — В голосе Елены появились какие-то ранее не звучавшие хоть ворчливые, но тёплые ноты. — Новые законы, новая страна, домкомы… А люди-то старые. Сам не обидишь, так и другим не давай. Статус не спасёт, а вот его отсутствие погубить может.

— Не придётся, я в обиду не дам.