Наследие графского рода (СИ), стр. 63
Мари не спрашивала его о ЗАГСе. Алексей сказал: «Я с ней не говорил. Тебе решать, когда и как». И Юра об этом с ней не заговаривал.
Он боялся, что, если скажет, она услышит не то.
«Очередной план».
«Военная хитрость».
«Ты опять решаешь за меня».
Поэтому он молчал. В Михайловку въехали уже в сумерках. Лидия Петровна ждала на крыльце, кутаясь в шаль. Окинула взглядом усталую троицу, хмыкнула и сказала только:
— Затопила уже. Заходите.
Павла сгрузили на лавку, укрыли тулупом. Мари прошла в горницу, остановилась у стола, провела пальцем по деревянной столешнице.
— Всё как было, — тихо сказала она.
— А ты ждала, что изба сбежит? — буркнула Лидия из сеней. — Чайник ставь, а не стой столбом.
Мари улыбнулась одними уголками губ. Этого Юра не увидел — он уже вышел во двор, ставить подводу под навес.
Вечер тянулся медленно, как остывающий вар. Лидия гремела у печи. Мари разбирала вещи, раскладывала по полкам Павловы рубашки. Юра вернулся в дом, сел у окна и смотрел, как за стёклами сгущается тьма.
Павел проснулся, сел на лавке, хрипло спросил:
— А книга где?
— В чемодане, — ответила Мари. — Завтра дам.
— А читать?
— Завтра почитаем. Спи.
Павел посмотрел на Юру.
— А ты обещал лестницы.
— Помню, — сказал Юра. — Скоро поедем.
— Когда скоро?
— Не раньше, чем метель кончится.
Павел подумал, кивнул и снова улёгся. Мари перехватила взгляд Юры, отвела глаза.
— Не надо обещать того, чего не можешь сделать, — тихо сказала она.
— Я сделаю.
— Он запомнит.
— Я знаю.
Она помолчала, потом взяла с полки Павлову книгу, провела ладонью по потёртому корешку.
— Ты не думал, что ему будет больно? Если всё рухнет?
Юра медленно повернул голову.
— Всё не рухнет.
— Откуда ты знаешь?
— Не знаю. Но сделаю, чтобы не рухнуло.
Она смотрела на него долго. Потом поставила книгу обратно.
— Я пойду к Лидии помогу.
И ушла.
Юра вышел во двор через час, когда Мари уже уложила Павла и задула свечу. Луна ещё не взошла, и в темноте он нашарил поленницу, сел на чурбак, закурил. Скрипнула дверь.
— Куришь? — Голос Лидии был ровный, без осуждения.
— Курю.
— Ну, кури. Дело молодое.
Она села рядом, поправила шаль. Молчала долго, и Юра не знал, ушла она или осталась, пока не услышал:
— Ты чего хмурый такой? Дело сделали, бумаги подписали, Пашка при деле. Аль не рад?
— Рад. Не знаю только, рада ли она.
Лидия вздохнула.
— Эх, Юрка… Не знаешь, так спроси.
— Спрашивал. Молчит.
— И правильно делает. Ты её словами кормить собрался? Она словами сыта по горло.
Юра молчал.
— Я вот что думаю, — сказала Лидия негромко. — Ты с ней в Петроград поедешь. В доме том будешь жить. А она тебе кто? Сестра? Соседка? Чужая баба, с которой ребёнка растишь?
Юра вздрогнул. Папироса дрогнула в пальцах.
— Я не…
— Ты не. А надо бы. — Лидия говорила ровно, без нажима, будто о погоде. — Не ради бумаг. Ради неё. Чтобы знала: ты не мимо идёшь. Внутрь заходишь.
Юра молчал. Пальцы, сжимающие папиросу, чуть дрожали.
— Я тогда, в Воронеже… — сказал он вдруг. Голос сел, пришлось откашляться. — Письма её. Анне показал. Думал, так надо. Спасти Павла, пробить броню.
Лидия молчала.
— А она посмотрела на меня так, что я впервые в жизни офицера в себе не узнал. Отца узнал. Ты понимаешь? Я ради неё — и стал как он. Как Александр. На минуту. На одну проклятую минуту. И с тех пор… я боюсь, что снова не угадаю.
Лидия молчала долго. Потом сказала тихо, без привычной ворчливости:
— Согласием отвечают вопрошающему, Юра. Не догадливому. Не тому, кто сам всё за тебя придумал, а после в ногах валяется: «Ну как тебе, хорошо ли?» Если б я её замуж звала — мне бы и ответила. А коли ты хочешь согласия — сам спросить должен. Не догадаться. Не заслужить. Спросить.
— Я-то решил, — сказал Юра. — Но она смотрит на меня и будто складывает заново. Из тех кусков, что остались. Я видел этот взгляд. Ей нелегко. Значит, я буду ждать. И доказывать. Делом, не словами. Каждый день, понемногу. Пока не придусь впору, пока не сложится. Тогда я спрошу.
— А если не сложится? — тихо спросила Лидия.
Юра посмотрел на поленницу. На топор, воткнутый в чурбак.
— Значит, буду ждать дольше.
Она долго смотрела на него. Потом медленно кивнула.
— Хороший ты, Юрка. Дурак, конечно. Но хороший. — Она помолчала. — Только, может, ты не того боишься?
— Чего?
— Не отказа. А того, что она скажет «да». И ты не будешь знать, что с этим «да» делать. Потому что тогда всё по-настоящему. Без плана, без мандата, без войны. Просто жить.
Юра поднял на неё глаза. В темноте они казались чёрными.
— Ты не права, — сказал он резче, чем хотел. — Я не боюсь услышать «да». Я не хочу услышать «нет». Потому что тогда всё. Отступать некуда, настаивать нельзя. Только уйти. А я не хочу уходить.
Лидия молчала долго и затем с грустью вздохнула.
— Может, и не права, — сказала она тихо. — Может, ты и сам не знаешь, чего боишься больше.
Она поднялась, отряхнула юбку.
— Я с ней поговорю. Про дом, про Петроград. Спрошу, как она на статус посмотрит, если от тебя предложение будет.
— Сказал же: я не готов уехать, если получу «нет». Не время.
— А ты собрался предложить или уведомить? — Лидия смотрела на него в упор. — Тут ведь важно не что, а как.
Фраза повисла в воздухе, впитываясь.
— Решайте сами, Юр. Моё дело — узнать. Ваше — решиться.
Ушла, не оглядываясь. Юра остался один.
«Я знаю, что делать с «да», — думал он. — Я просто не знаю, дождусь ли. Как… чтоб я знал, как…»
Полено встало на плаху ровно, без напряжения. Он поднял топор, замер. Согласием отвечают вопрошающему.
Он ударил.
Утром Мари вышла во двор с ведром.
Юра колол дрова. Увидел её, опустил топор, шагнул навстречу взять ведро, помочь.
— Я сама, — сказала она.
Он отступил. Мари прошла мимо, зачерпнула воду и пошла обратно. У порога остановилась, не оборачиваясь.
— Лидия говорила со мной, — сказала она. — Про Петроград, про дом.
Юра замер.
— Я сказала, что подумаю.
Мари замолчала, словно для неё разговор закончился, но не ушла. Взгляд её упёрся куда-то за верхушки деревьев на кромке леса вдалеке.
— И ещё. — Она наконец обернулась. Глядела прямо, без защиты. — Не обещай Паше. Лестницы, библиотеки… Ты не знаешь, когда мы поедем. И поедем ли вообще. Я не хочу в Петроград. И в его дом — не хочу. Сейчас. А может, никогда.
Юра молчал.
— Ты обещаешь ему, а отвечать мне, — сказала она тихо. — Я не выдержу, если придётся объяснять, почему мы не едем. Почему снова всё рухнуло.
— Не рухнет.
— Ты опять не знаешь, но говоришь. — Она смотрела на него долго, а потом отвернулась. — Я сказала Лидии: подумаю. Это всё, что я могу сейчас.
Мари вошла в дом, и дверь затворилась плотно, без стука.
Юра стоял во дворе, сжимая топорище. Пальцы заледенели, но он не чувствовал холода. Она сказала «подумаю». Она не сказала «нет». Она сказала «не обещай».
С этого дня он начал ловить на себе её взгляд.
Утром, когда ставил чайник на плиту. Днём, когда чинил забор у колодца. Вечером, когда читал Павлу вслух, и мальчик засыпал у него на плече. Мари смотрела на него. Не отводила глаза сразу, как раньше. Смотрела и будто разбирала на части. Медленно, внимательно, без спешки.
«Что ты такое?» — спрашивал этот взгляд. «Кто ты мне? Зачем ты здесь?»
Юра чувствовал, как его ощупывают, простукивают, заглядывают внутрь и не могут поставить диагноз. Он не знал, что именно она ищет в нём. Но видел, что ищет. И сам этот факт уже вселял надежду.
Иногда, поймав его ответный взгляд, она отворачивалась, и ему казалось: не вписался. Опять не тот угол, не та грань, не тот ответ. Иногда — задерживалась на секунду дольше, и тогда внутри всё обрывалось и начинало биться где-то в горле.