Наследие графского рода (СИ), стр. 44

Анна отшатнулась, будто он ударил её физически. В её стальных глазах что-то надломилось, затрещало, но не провалилось. Нет. Вместо раскаяния там вспыхнула старая, отчаянная злоба, направленная на него, на мир, на несправедливость того, что её заставляют выбирать.

— Вы… наглец, — выдохнула она с ледяным презрением. — Вы пришли сюда отнять у меня последнее — моего сына. Натравить его на меня вашими грязными сказками.

Володя смотрел на неё, и гнев в нём внезапно улёгся, сменившись холодной, почти научной ясностью. Она не изменится. Не сейчас. Может быть, никогда. Её правда была её крепостью, и Анна будет защищать её до конца, даже если крепость эта стоит на костях чужих судеб.

— Я никого не натравливаю, — сказал он тихо. — Я лишь сообщаю факты. Мы организуем встречу в Воронеже. С Юрием. Вы хотели говорить только с ним? Поговорите. Если хотите ещё раз плюнуть ему в душу, сделайте это, глядя ему в глаза. Ваше решение и ваше право. Если предпочтёте не приезжать… что ж. Вы сделали свой выбор. Ещё в 1914-м.

Он развернулся и вышел, не оглядываясь, хлопнув тяжёлой дверью. На улице, в холодном воздухе, Володя сделал несколько глубоких вдохов, пытаясь унять дрожь в руках. Не от страха. От отвращения. И от понимания.

Она не предупредит Мари. Не подготовит её. Мысль была ясной и тяжёлой. Значит, это придётся сделать ему. Во время того звонка. Юра должен знать, с кем имеет дело, прежде чем пускать её к Мари.

Володя посмотрел через улицу на освещённое окно своего родного дома. В его свете мелькнула Олина тень, живая, занятая делом. И от одного этого в груди становилось теплее, будто дом, почти уже чужой, снова отзывался ему чем-то живым. После ледяного дома напротив, после Анны, его тянуло туда, как в холод тянет к огню.

37. Барахло и ценности перед уплотнением

Воздух в опустевшем доме Ершовых был густым, словно спрессованным временем. Пыль танцевала в косых лучах послеобеденного солнца, пробивавшихся сквозь немытые стёкла. Владимир стоял посреди гостиной, ощущая себя чужим в собственном прошлом. Справа громоздились заранее приготовленные им ящики с книгами, какой-то одеждой, слева лежала хаотичная груда того, что предстояло разобрать: старый фарфор, потрёпанные альбомы, коробки с безделушками.

— Ты уверена, что хочешь в этом участвовать? — спросил он, не оборачиваясь. — Это будет не самая приятная археология.

Оля уже сняла форменную куртку и закатала рукава простой белой блузы. Двигалась она точно, без суеты, легко и чётко. Володя невольно задержал взгляд на её запястьях и тонких пальцах, на том, как она достаёт из коробки альбом, и тут же заставил себя вернуться к делу.

— Если бы я боялась неприятных раскопок, я бы не связывалась с медициной. А я люблю их, — ответила она спокойно. — Давай начнём с того, что явно не нужно. Это проще.

Он кивнул, сбрасывая наваждение, и они принялись за работу. Первое время царило почти ритуальное молчание, прерываемое только скрипом полов, стуком посуды и редкими краткими репликами: «Выбросить?», «Оставить», «Не знаю».

Владимир точно чувствовал на себе её взгляд — не назойливый, но присутствующий, когда Ольга поднимала на него глаза от очередной вещи. Он старался действовать быстро, почти механически, не вглядываясь в детали, не давая памяти цепляться за мелочи. Но прошлое не отпускало так просто.

Он раскрыл очередную картонную папку, и оттуда высыпались фотографии. Не студийные, парадные, а сделанные отцом на его складную камеру, любительские, потёртые по краям, с волнистыми краями. Вот он сам, лет десяти, с удочкой на фоне дачной веранды, вот Мари, смеющаяся, с разлетевшимися на ветру светлыми косами, вот Юра — тонкий, серьёзный мальчик с книгой в руках, сидящий на том самом крыльце…

— Какие вы все были… беззащитные, — тихо произнесла Ольга. Она подошла ближе, взяв одну из фотографий. На ней Владимир и Юра, обнявшись, стояли по колено в речной воде, лица были искажены криками воображаемой битвы. — Вы дружили с детства?

— С пелёнок. — Голос Володи звучал непривычно мягко. — Наши отцы вместе учились, дома стояли напротив. Юра был тише, а я шумнее. Он вечно что-то обдумывал, а я действовал. Но с ним мне всегда было легко. Мы каким-то образом уравновешивали друг друга. А Мари была нашим общим солнцем. Постоянно что-то сочиняла, вела нас куда-то, смеялась так, что заражала всех вокруг. Мы были уверены, что так будет всегда.

Он замолчал, сжимая в руках следующий снимок. На нём уже почти взрослый Юрий, лет шестнадцати, смотрит куда-то в сторону с тем самым сосредоточенно-нежным выражением, которое Володя знал слишком хорошо. Рядом с ним был силуэт Мари, снятой в движении, размытый, как призрак.

— А потом деревья стали меньше, — пробормотал он себе под нос.

— Что? — переспросила Ольга.

— Ничего. Глупость. Детская фраза.

Они продолжили молча, но атмосфера изменилась. Теперь Владимир не просто выбрасывал, он смотрел. Вскрыл старую конторку отца, долго не открывавшуюся. Оттуда пахнуло лавандой и старой бумагой. Среди счетов и писем делового характера он нашёл тонкую тетрадь в кожаном переплёте, потрёпанную по краям.

— Что это? — Ольга присела рядом на корточки.

Володя открыл тетрадь. На первой странице был аккуратный, с нажимом, почерк его отца, Сергея Мироновича.

«Любовь не спрашивает о причинах,

Она, как ветер, возникает вдруг…»

Он замер. Отец. Сухой, прагматичный, вечно погружённый в дела и расчёты инженер. Писал стихи.

— Он… никогда об этом не говорил, — сказал Володя дрогнувшим голосом. Он листал страницы. Стихи были разные, о любви, о природе, о быстротечности. Некоторые посвящения — «Н. Р.», его матери, Наталии Романовне. — Мама иногда говорила, что в юности он читал ей что-то своё… Но я думал, это шутка, романтические банальности. А здесь… — Он прочёл вслух, сбиваясь: «…И в суете твоих будничных дел, / В твоих заботах, в тишине усталой, / Я вижу отсвет той, иной земли, / Где ты — моя царица, не начало…»

Оля слушала, не шелохнувшись. Её лицо было спокойным, но в глазах стояло глубокое, сочувственное понимание.

— Мы никогда не знаем всего о тех, кого, казалось бы, знаем лучше всех, — негромко сказала она. — Он хранил это. Значит, это было для него ценно. Значит, он не был только тем, кем вы его помните.

Володя не ответил. Он сжал тетрадь в руках, чувствуя, как в груди что-то болезненно перестраивается. Чёткий и одномерный образ отца, строгого, справедливого, надёжного инженера, дал трещину. Из неё выглянул другой человек: романтичный, нежный, умевший выразить словами то, что в быту всегда оставалось недосказанным.

— Он писал маме такие стихи… — тихо сказал Володя, больше самому себе, листая страницы. — Он её любил, по-настоящему. Я это всегда чувствовал, но никогда не видел так… явно.

Он закрыл тетрадь.

— И тем непостижимее было понять, как человек, который так любил жену и дом, смог открыть ворота для гибели собственной дочери. «Устроил её судьбу под покровительством Александра Петровича». Так это называлось в бумагах Берга. Он подписал, он согласился.

Володя посмотрел на Ольгу, и в его глазах стояла не ярость, а мучительная, неразрешимая растерянность.

— Я не могу это соединить в голове. Любящий муж и отец, пишущий жене: «Где ты — моя царица…» И отец, который в 1915 году обрекает собственную дочь на насилие и заточение. Что это было? Слепота? Он не хотел видеть? Или… его к этому принудили? Чем-то таким, что оказалось сильнее его любви и отцовского долга?

Он снова взглянул на тетрадь, будто ища в ней ответ.

— В шестнадцатом его мобилизовали. Инженер-путеец, они были нарасхват. Он уехал на фронт, а Мари уже была в той ловушке. Может, он думал, что под «крылом» Безрукова она хоть выживет в голодном городе? Но он же не мог не понимать, что это за «крыло». Александр Петрович был гением давления и манипуляций. Что, если отец оказался в тисках сделки? Моя безопасность на фронте, потому что Безруков мог влиять на назначения и «несчастные случаи». Отцовская карьера и репутация, потому что одного слова Александра хватило бы, чтобы обвинить отца в саботаже или спекуляциях. И наконец, угроза вообще лишиться доступа к Мари, если он взбунтуется. Чудовищный выбор, который ломает любого.