Наследие графского рода (СИ), стр. 39

То было странно: в Пашином сосредоточенном лице, так похожем на отца, проскальзывало что-то совсем иное, что-то детское и неизмеримо взрослое одновременно, что-то знакомое и то, что невозможно постичь и принять как данность, простейшее и многослойное, неуловимое и очевидное. В нём не было фальши. В нём не было детской наивности, оттого его лицо чаще казалось смурным или закрытым. Но было в Павле что-то незнакомое, свойственное только ему. «Седьмой год от роду, — подумал Юра, — а взгляд понимал больше, чем многие люди старше самого меня». И казалось, что даже он сам, может оказаться, знает меньше своего младшего брата.

Чувство далось с трудом, его было тяжело признать и как-то переварить. Эта маленькая копия отца смотрела на него странно… как отражение в кривом зеркале. Он видел в ней что-то похожее на отца, что-то на себя и что-то на Мари. Но Юра точно понял простую вещь: Паша — всё равно маленький. Он чистый и всё ещё честный с собой, с близкими. Честность эта горькая, но она не из книжки, а из тишины, из наблюдений, из умения отличать доброе от недоброго. И эта честность оказалась сильнее страха, сильнее кошмара. И с этим пониманием невозможно было бороться, его невозможно было оспорить, да и не хотелось. Главное — не загубить и не сломать.

И эти живые, настоящие шаги хорошего и честного мальчика звучали теперь громче. Не заглушая прошлого, но вставая с ним рядом. Как противопоставление, как залог, как обещание утра, в котором есть место не только выживанию, но и вот такой простой, ясной, детской правде.

32. Стоит ли беспокоиться

В ординаторской было тихо, за дверью не было слышно ни шагов, ни разговоров. Володя снял пальто и опустился в кресло, кинув папку на стол.

Он вернулся с Гороховой без Сергея, зато с документами по домам на Песчаном и окончательным пониманием, что в собственном доме у него теперь оставалась только одна комната на втором этаже. Всё остальное уходило под уплотнение, лавки и конторы. О прежнем доходе с дома можно было забыть. Берг провернул дело быстро, по-деловому, не оставив ему почти ничего, кроме пяти дней на сборы и перенос самых ценных вещей. Из них трое суток Володя должен был провести в больнице.

На Гороховой он велел передать Сергею, чтобы тот связался с ним сразу, как только сможет. Оставалась слабая надежда, что с домом Безруковых дело обстоит иначе и там удастся удержать хоть какой-то доход, но именно это и тревожило сильнее всего. Если бумаги ещё не доведены до конца, значит, удар только готовится.

Дверь приоткрылась без стука.

— Владимир Сергеевич?

Он поднял взгляд. В дверях стояла сестра Камышова. Лицо её было спокойным, но в глазах читалась не обычная служебная собранность, а прицельная внимательность, с какой смотрят на потенциальный очаг инфекции.

— Вас искал мужчина. Ждёт в приёмном покое. — Она сделала маленькую паузу, доставая из кармана халата мятую телеграмму. — И это пришло на ваше имя в регистратуру. Я взяла на себя смелость принять, потому что конверт был надорван и мог затеряться.

Володя взял телеграмму. Всего несколько слов от Сергея: «Срочно. Берг сломан. Жду у вас». Сердце ёкнуло. Значит, что-то выяснил. Что-то важное.

— Спасибо, — буркнул он, вставая. — Пойду.

Ольга не отходила от двери. Блокировала её не телом, а взглядом.

— Владимир Сергеевич. Этот человек… в кожаном пальто. У него вид… — Она искала слова, не желая быть грубой, но долг и инстинкт старшей сестры брали верх. — Вид человека, у которого проблемы с законом. Или который сам себе закон. Он сказал, что дело касается вашей сестры. Это правда? Или мне стоит… беспокоиться?

Она не угрожала. Она спрашивала. Как врач, оценивающий симптомы. Эта прямота была обескураживающей.

Володя вздохнул. Время на полуправды кончилось. Этот звонок, эта телеграмма — всё было на острие.

— Это правда, Ольга Николаевна. Правда. — Он посмотрел ей прямо в глаза, сбрасывая маску усталого циника. Взгляд был жёстким, но открытым. — У меня есть сестра. Её… у неё есть сын. Семи полных лет. И сейчас есть люди, которые через опеку и бумаги хотят этого мальчика у неё забрать. Тот человек в кожанке — частный сыщик и мой друг. Он помогает мне это остановить.

Ольга медленно кивнула, переваривая. Её взгляд немного смягчился, но осторожность не исчезла.

— Забрать ребёнка… Это серьёзно. И опасно.

— Опаснее, чем кажется, — коротко согласился Володя. — Там замешаны большие деньги, старые обиды и человек, который не остановится. Я понимаю вашу настороженность. Вид у Сергея… да, он может напугать. Он прошёл две войны не в госпитале, а в окопах. Но у меня нет ни единого повода не доверять ему.

Он сделал шаг к двери, но снова остановился, повернувшись к ней.

— Я не могу рассказать всё сейчас. Через полчаса у меня обход, потом плановая, но сложная операция на позвоночнике. Мне нужна ясная голова. А после… — Он встретил её взгляд. — После, если вам для спокойствия это действительно нужно, я расскажу. Всё, что можно. Вы имеете право знать, в какой истории замешан ваш коллега. Но не сейчас.

Это была не просьба, а деловое предложение профессионалу от профессионала: дай мне сделать свою работу, а потом я отчитаюсь.

Оля секунду молча смотрела на него. Видела ту самую ярость, прикрытую усталостью, которую он нёс в себе с Гороховой. Видела и новую решимость после телеграммы. И кое-что ещё: сожаление, граничащее с болью, глубоко запрятанное, но такое знакомое ей чувство.

— Хорошо, — просто сказала она, отступая от двери. — Ваш обход в 18:00. Операция в 20:30. Я буду ассистировать. И после сдачи дежурства я вас дождусь. Мне оставаться здесь в ночь, завтра второе дежурство с утра. В ординаторской есть чайник. И два стакана. Если будете готовы рассказать, я буду готова слушать. Если нет, я пойму.

Она не спрашивала «стоит ли беспокоиться». Ольга уже видела, что стоит. Но её тревога теперь сменилась на вовлечённость. Вместо того чтобы отстраниться, она встроилась в его график, предложив свою помощь там, где могла — в операционной, — а затем предоставив время и пространство для разговора.

Володя кивнул, без улыбки, но с чувством странного облегчения.

— После плановой. В ординаторской. — И вышел в коридор, направляясь в приёмный покой, где его ждал Сергей с разгромленными нервами Берга и дикой правдой о Лизе.

Ольга смотрела ему вслед. Её первоначальная подозрительность растворилась, уступив место сложной смеси чувств: профессиональное уважение к его собранности, ноющее беспокойство и острое, почти клиническое любопытство к этому человеку и истории, которую он носил в себе. Оля выдохнула протяжно, всматриваясь в окно. Она без пяти минут невролог, врач, а врачи не лечат духами и туманами. Было ясно как божий день, что ей как коллеге не нужна история этого врача. Но также отчётливо понимала: она Владимира выслушает; ей нужно знать, что это за человек.

33. Нокаут в бельевой

Сергей сидел на скамье в самом углу, отгороженный от суеты столиком с журналами, а не в коридоре у дверей, где курили врачи и посетители. Он не дымил, что было плохим знаком, потому как Сергей всегда тянулся к папиросе, когда нервничал. Сейчас он был собран, как пружина.

Увидев Володю, он не улыбнулся, лишь мотнул головой: «Идём». Они прошли в крошечную комнату для хранения чистого белья — место, где можно было говорить, не боясь ушей.

— Берг сдал всё, пьяный лис, — начал Сергей без предисловий низким, хриплым от невысказанной ярости голосом. — Денег нет. Фабрики и земли национализированы, дома в Петрограде уходят под коммуналки. Остались копейки на вкладах у Анны и военные сбережения Юры и Петра. Вся крупная наличка в Швейцарии, у сестры Александра, Елизаветы. Это и есть Лиза. Та самая. И это не наследство. Она разбогатела благодаря Штольцу, у неё свой фонд. Я навёл справки, бывший учитель химии теперь с патентами производств крупнейших фабрик, у неё денег как у дурака махорки.