Наследие графского рода (СИ), стр. 18

— Заеду утром в Мариинскую больницу, подам запрос на постоянное место работы и можно в путь, — сказал Владимир. — Но меня не оставляют в покое слова тётки Лиды, что Мари нас не примет, что она и от нас прячется.

— Так возьмите эту валькирию с собой, в чём проблема? — поинтересовался словно мимоходом Сергей.

— Мари её примет, но меня она ненавидит, как Безрукова, ты не видел её взгляд, Сереж.

— Тем не менее она извинилась перед тобой. По-моему, искренне. Поверь мне, — Володя повернул голову к Юре, — для неё слово многого стоит, и на самом деле она человек незлой, я помню её. И да, я согласен, она нам нужна. Узнает, что Петра стёрли, а за Павлом кто-то охотится, как за наследником, готов поспорить, она в стороне не останется, если отдала тогда Мари часть денег за свой дом.

— Тогда порешали, билеты берём сначала до Гатчины, потом — до Воронежа. Уговаривайте тётку… с копьём.

Володя скинул халат и повалился на узкую кровать, почти мгновенно погружаясь в сон истощённого организма. Юра молча развернул на полу ватный тюфяк, скинул сапоги и гимнастёрку, остался в застиранной тельняшке. Сергей задул лампу, оставив только тусклый красный отсвет из щели буржуйки. Он сел к столу, положив перед собой револьвер и блокнот, и закурил. Его силуэт с подкрученными усами был похож на сторожевого пса у входа в пещеру.

Юра лежал в темноте, слушая ровное дыхание Володи и тихое потрескивание углей. Он смотрел на отсвет на потолке и думал не об отце, не о предательстве, не о юридических кошмарах. Он думал о завтрашней дороге. О том, что ключ в его кармане всё ещё кажется тёплым. И о том, что, наконец, осознал — в этой комнате, пропахшей табаком, оружием и жареной колбасой, ему было по-настоящему хорошо. Потому что люди вокруг были своими. А значит, и дом был здесь. Пусть на одну ночь.

Сергей, словно угадав его мысли, тихо хмыкнул в темноте.

— Спасибо, что в девятнадцатом помог мамку из города вывезти, Юр. Я до сих пор скучаю по своему ворчливому старику и сестре. Будь проклят этот тиф и эта война. Так что ищи свою семью. Кроме смерти всё решаемо, поверь.

14. Юридическим языком

Утро ворвалось в подвал не солнечным лучом, а грохотом чугунной заслонки. Сергей уже воевал с печкой, пытаясь оживить остывшие угли.

— Подъём, кавалерия! — гаркнул он, ставя на стол закопчённый чайник. — Кофе не обещан, зато есть сладкий чай и вчерашний хлеб. Жить будем.

Завтрак был коротким и суровым, как перед наступлением. Володя даже с чёрствой горбушкой умудрялся сохранять интеллигентность, стряхивал крошки с колен и поправлял воротничок. Сергей ел с ножа, попутно чертя что-то в блокноте.

— Разделяемся, — скомандовал он, допивая кипяток. — Володя — в Мариинскую. Тебе нужна легализация и «броня». Если спросят, где был — говори, тиф свалил, только оклемался. Врачи сейчас на вес золота, лишних вопросов не зададут.

— А ты? — спросил Юра, затягивая ремень.

— А у меня хозяйственные дела, скажем так, — ответил Сергей, проверяя барабан нагана. — Надо кое-что проверить по старым каналам. Адреса деревни пока нет, но к вечеру будет точно. В любом случае встречаемся вечером на вокзале. Билеты я возьму. Ну, с Богом. Юра, твоя цель — Берг. Не пережми, но и не отпускай.

Юра вышел на улицу. Петроград встретил промозглым ветром и серыми тучами, в прорехах которых кое-где было видно клочки голубого неба. Он шёл по Гороховой, не глядя по сторонам, погружённый в свои мысли. В кармане шинели, рядом с документами, лежала материнская перчатка — единственное, что он забрал из родного дома.

Но думал он не о ней. Его занимала другая мысль, холодная и ясная. Берг, при всей своей скользкости, — не враг, а сейф. Отец всю жизнь строил вокруг себя крепости изо лжи и обязательств, думал, что управляет людьми, как фигурами. Но те, оставшись без игрока, начали жить своей жизнью. И Берг теперь — хранитель ключей от дверей, которые отец запер перед смертью.

«Интересно, — подумал Юра, сворачивая в переулок, — понимает ли сам Берг, что он сидит на пороховой бочке? Торгуется он не за деньги, а за право не быть взорванным прошлым».

Эта мысль придала Юре уверенности. Он намеревался не просить. Он шёл забирать ключи. А если все ключи ему не сдадут, у них в хозяйстве найдётся отличная отмычка.

В парадном, где располагалась контора, пахло сыростью и кошками, но стоило открыть массивную дубовую дверь с медной табличкой, как время отступало на десять лет назад, впуская в старые дорогие кабинеты.

В помещении стоял тяжёлый, спёртый дух: смесь несвежего табачного дыма, дорогого одеколона и валерианы. Юра не сел. Он встал перед массивным дубовым столом, положив ладонь со старым шрамом на костяшках прямо на папку с документами. Берг сидел напротив, нервно поправляя манжеты. Утренний свет, пробивавшийся сквозь пыльные гардины, безжалостно высвечивал его серую, небритую кожу и красные прожилки в глазах. Он выглядел как загнанный в угол человек, который всё ещё надеется выскользнуть через мышиную нору.

— Я пришёл не за наследством, Роберт Людвигович. — Голос Юры был тихим, но в этой тишине звенела сталь, от которой у поверенного холодело внутри. — Я знаю, что по вашим бумагам оно принадлежит Павлу. Оставьте это. Я пришёл за своим.

Берг непонимающе моргнул, его пальцы судорожно перебирали мраморное пресс-папье, словно он искал, чем защититься.

— За своим? Юрий Александрович, помилуйте, время сейчас такое... Все счета заморожены, декреты, национализация... Мы ходим по лезвию ножа!

Берг так разнервничался, что стал обращаться к Юре, как прежде привык, не по полному официальному имени, как при крайней встрече. Но это никак не могло помочь старому пройдохе показаться ближе, чем он был на самом деле. Старое доброе осталось где-то далеко. Сейчас, после вскрывшегося нарыва последних лет, осталась только острая неприязнь и стремление выжать друг из друга возможный максимум.

— Не путайте наследственную массу с личными накоплениями, — перебил Юра. Он говорил чётко, разделяя слова, как на допросе пленного офицера. — Отец установил «лимит» для матери. Триста рублей в месяц. Выплачивалось исправно, я проверил ведомости. Но мне, как офицеру, тоже полагалось содержание.

— Мы переводили средства исправно! — воскликнул Берг, хватаясь за соломинку. — Вплоть до семнадцатого года. Все квитанции сохранены!

— В Германскую — да, получал, — холодно кивнул Юра. — А потом, в Гражданскую, когда началась неразбериха, и я попал... скажем так, в долгую изоляцию, транзакции встали. Я физически не мог их получить. Средства должны были возвращаться на счёт отправителя. И здесь, в конторе, начисления должны были продолжаться. Они шли? Или вы списали меня в расход?

Берг замялся. Врать, глядя в эти ледяные, по-волчьи спокойные глаза, было не просто опасно, а физически трудно.

— Начислялось. Формально. На ваше имя открыт субсчёт в домовой книге расходов. Но вы же понимаете... восемь лет. Инфляция сожрала всё. Керенки, совзнаки — это теперь просто бумага для растопки.

— Я говорю о валютном эквиваленте, в котором отец хранил средства семьи. Не держите меня за идиота, Роберт Людвигович. Я знаю отца. Он не доверял рублю ещё в четырнадцатом, а уж в семнадцатом и подавно. Я требую выдать мне эти средства.

Берг всплеснул руками, откидываясь на спинку кресла, которое жалобно скрипнуло под его весом.

— Это невозможно! Наличности в кассе нет! Основные активы на счетах... э-э-э.… за границей. В Цюрихе. Доступ к ним ограничен мандатами, границами! Я не могу просто так взять и вынуть деньги из воздуха!

Он подался вперёд, пытаясь перехватить инициативу, давить на совесть, брызгая слюной:

— И потом, Юрий Александрович, побойтесь Бога! Ваш дом стоит пустой. По закону я обязан был ещё два года назад заселить его трудящимися. Я плачу взятки в Жилкомхоз из собственного кармана, чтобы сохранить родовое гнездо, чтобы там не устроили коммуналку с примусами в гостиной и портянками на люстрах. А вы требуете с меня...