Наследие графского рода (СИ), стр. 15

— Удача была на её стороне. Не знаю, каким чудом, но явно не без божьей помощи, она добралась до деревни. У моей сестры, матери Мари, был там дом. Этот дом не является собственностью Ершовых, так что дом моей сестры надёжен. Мы все там бывали в старые времена. Мари строго-настрого просила адрес никому, особенно Александру, не давать, говорила, что это единственное место, на которое она надеется и может теперь назвать домом. Лишнее ухо что лишняя дорога к ней. Девочка хорошо меня знает, достаточно просьбы. Александр исправно навещал меня и не раз, пытаясь узнать, куда бы могла уехать Мари. Я чуть не сжалилась над ним, но что-то в её письме меня заставило промолчать. Я думала, что она сбежала от деда-брюзги и тирана. А надо было понять, что не от деда.

— Адрес? — Юра смотрел на Лидию и ждал ответа, каждый мускул в его теле был напряжён, как струна.

— Простите меня за мои обвинения, я была не права, — сказала она устало. — Но адреса я вам не дам. Мари просила не говорить никому. И я слово держу.

Владимир, до сих пор молчавший, заговорил. Его голос был низким, ровным, без просьбы, а как констатация неизбежного.

— Лидия Петровна. Напишите Мари. О наследстве, оно на Павла. И что я вернулся с фронта и хочу её увидеть. Может ли она приехать в наш дом в Петрограде? Или можете ли вы дать её адрес мне?

Лидия кивнула, отвернулась к окну. В этот момент Владимир едва заметно кивнул Алексею на неё, пока она не видит. Тот в ответ чуть прищурился. Жест, понятный только им двоим: «Понял. Сделаю». И молча, неслышными шагами вышел в прихожую. Дверь на улицу открылась и закрылась с едва слышным скрипом петли и глухим щелчком защёлки.

— Я провожу вас, — глухо сказала Лидия, всё ещё глядя в заледеневшее оконное стекло, за которым медленно наступал гатчинский вечер.

Она не проводила их дальше крыльца. Дверь закрылась за их спинами с мягким, но окончательным щелчком. На улице уже сгущались синие сумерки. Отъехав на сотню саженей, они остановились в переулке. Алексей, дождавшись, когда из ворот выйдет подросток с пустым ведром и скроется за углом, коротко бросил:

— В деревню она отсюда передаёт через местного, который на рынок в Питер ездит. Мальчишку этого я уже приметил, когда вы разговаривали. Он клюнет на монету и на обещание помочь с пропуском в город. Адрес будет к утру.

— Алексей, не знаешь, а по Петру ничего нет? — спросил Юра.

— Пока нет. Бумаги берговские разберёте, там видно будет. Покопаем, Юрий Александрович. И откопаем, кого надо, и прикопаем — кого надо. — Он выдохнул струйку дыма, сливающуюся с гатчинскими сумерками, и улыбнулся. — Нужно извозчику сказать, чтоб через ваши дома проехал, возьмите домашнее. Я отвезу вас в нашу контору. Утром шефу по другому делу надо, чтоб время зря не терять.

Володя кивнул, коротко и тяжело. Дальше ехали молча. У каждого было, что переварить в этом гнетущем, победоносном и одновременно горьком молчании.

Стук железных ободов по булыжнику Гороховой улицы отозвался эхом в опустевшем вечернем Питере. Заехали к домам, где в темноте маячили лишь слепые окна, взяли самое нужное: Володя забрал свёрток с инструментами и свой тёмно-синий халат, аккуратно сложенный поверх, — привычка к чистоте и порядку, неистребимая даже в разорённом доме; Юра переоделся в шинель, которая лучше грела, и захватил потрёпанный полевой планшет. И снова в пролётку, к низкому, вросшему в землю полуподвалу с вывеской «Канцелярия частных поручений». Контора была давно закрыта, но из-за занавешенного окна струился жёлтый, приглашающий свет.

Кучер, получив щедрую плату, исчез в сырой мгле. Алексей, звякая связкой ключей, открыл боковую дверь, и они вошли. Не в парадный кабинет, а прямо в жилую берлогу Сергея, в самое сердце его маленькой империи.

13. На Гороховой

Воздух ударил в лицо густой, сложной смесью запахов, как многослойный пирог. Верхняя, самая наглая нота — кисловатый дым махорки, въевшийся в дерево стен и потолочную штукатурку. Под ней был резковатый дух оружейного масла и металлической пыли. Взгляд упал на разобранный на столе «Наган». Глубже чувствовалось сухое тепло тлеющих в буржуйке берёзовых поленьев, сладость дерева и едва уловимый, но стойкий запах дешёвого хозяйственного мыла. Сергей, несмотря на весь творческий бардак, оказался чистюлей. И поверх всего тянулся пряный, дразнящий аромат, который вёл себя тут как полновластный хозяин: жареной на сале колбасы и лука. Этот аромат был настолько материальным, что, казалось, его можно было порезать и намазать на хлеб.

Ещё в дверях мужчины начали стряхивать с себя сырую тяжесть улицы, избавляясь от порядком вымокших шинелей.

— Передаю из рук в руки. К утру жду адрес, — отрапортовал Лёша и поспешил куда-то вглубь конторы за дверь.

Сергей Петрович оказался в поношенных, но крепких галифе и толстой фланелевой рубахе в красно-синюю клетку, которую расстегнул на груди. Первым делом он засучил по локоть рукава, обнажая жилистые предплечья, покрытые тёмными волосами и старыми, бледными шрамами. И направился не к буржуйке, а к столу. На нём среди бумаг, лежал маленький складной фотоаппарат с откинутой крышкой. Сергей взял его, щёлкнул затвором, прислушался к сухому, негромкому щелчку и недовольно хмыкнул.

— Опять заедает, шельма. Не иначе как от сырости.

Он достал из ящика стола тонкий шилообразный инструмент и, прищурив один глаз, принялся аккуратно ковырять в узком пазе затвора, его пышные усы шевелились в такт сосредоточенному дыханию. Через минуту он снова щёлкнул, на этот раз чётко и звонко. Довольный, он поставил аппарат рядом с папкой Берга. «Сначала снять, потом читать» — правило, которое не раз его выручало.

— Как наша тётка с копьём? Адрес не дала, как я понял? — уточнил Сергей, делая очередной снимок.

— Нет, но Лёша говорит, что адрес утром будет. Максимум к завтрашнему вечеру, — сказал Володя. — А что с Бергом?

— Меня не пустили, сказали, мол, вообще ни по каким делам не тревожить. Я прождал битых часа три, пока не нашёл, у кого выведать. В подробности вдаваться не буду… Хотя нет, грешно смолчать, — хохотнул Сергей и снова щёлкнул фотоаппаратом, — надрался наш Берг буквально в слюни каким-то раритетным пойлом, служка его не добудился, так и спит в своей конторе.

— И что теперь? — Юра нахмурился, новость ему явно не нравилась.

— Спокойно, друг. Я с утра подскочу к нему с опохмелом, делов-то, Витю оставил на всякий пожарный подежурить там. Но служка сказал, что он до полудня будет трупом лежать, не добудишься. — Сергей отложил фотоаппарат, все бумаги были отсняты, и взялся за чистку револьвера.

— Значит, передышка, — устало выдохнул Володя и тяжело опустился в единственное потрёпанное кожаное кресло с оторванной подлокотной шишкой. Он был уже в своём домашнем, тёмно-синем халате поверх белой сорочки. Халат расстёгнут, сорочка тоже, открывая ворот. Володя выглядел выжатым, как лимон, но его зелёные глаза под полуопущенными веками сохраняли хирургическую остроту. Длинные пальцы правой руки с безупречно чистыми ногтями медленно и методично потирали переносицу — жест предельной усталости и сосредоточения.

— А значит, используем время с толком. — Сергей поднялся и направился куда-то в угол комнаты, наклонился, чем-то зашуршал. — Люблю повеселиться, особенно — поесть.

Юра улыбнулся, прислонившись к притолоке, и впервые расслабился где-то глубоко внутри. В простой солдатской гимнастёрке, тоже расстёгнутой у горла. Он давно сбросил ремень, и гимнастёрка сидела на нём мешком, что странным образом делало его моложе, почти мальчишкой. В руке Юра, как чётки, вертел ключ от дома Ершовых, с которого на пол капала вода, образовав тёмное пятнышко. Его взгляд блуждал по помещению, впитывая детали: комната напоминала штаб партизанского отряда или логово очень практичного и слегка сумасшедшего учёного. Прямота Сергея, его неунывающий нрав и способность вызывать улыбку Юре всегда импонировали. Эта комната отражала дух его друга как нельзя точно. На стене вместо обоев висела большая, истрёпанная по сгибам карта Петроградской губернии, испещрённая карандашными пометками, стрелками и загадочными значками. Рядом была схема городских канализационных коллекторов — Сергей всегда верил в альтернативные пути отхода — и репродукция «Охотников на привале» Перова, приколотая кнопками.