Наследие графского рода (СИ), стр. 13

Берг резко поднял на него взгляд. В его глазах вспыхнуло оскорблённое достоинство.

— Нет. Что бы вы обо мне ни думали, Безруков. Тем более так. Александр… Его решение насчёт Мари было его собственным безумием. Я предлагал Анне уехать и до того, как это… устроилось. Просто уехать. Чтобы она могла дышать. — Он снова посмотрел в окно. — Она отказалась. Сказала, что будет ждать сыновей. Что это её долг. И что теперь уже поздно всё бросать, — он махнул рукой на папку, — когда нужно хоть что-то сохранить. Для детей. Чтобы не отняли всё. Я мог только… стараться, чтобы в этих бумагах… осталась какая-то щель. Лазейка для будущего.

— Вы зацементировали её в этой роли, — глухо проговорил Юра, и в его голосе теперь была не ярость, а горькое понимание. — Сообщницы. Хранительницы пустоты. И теперь вы можете либо позволить этой пустоте поглотить её окончательно, либо помочь нам отодвинуть её от эпицентра взрыва. Где всё, что не вошло в официальные папки?

Берг был сломлен. Молча он открыл нижний ящик, вынул толстую, видавшую виды папку. Положил её сверху на подшивку на стол. Порылся в ней и достал небольшую фотокарточку в картонном паспарту. Молодая Анна Безрукова.

Он коротко посмотрел на женщину, чей образ обрамлял подвыцветший картон. В этом взгляде было слишком много всего, чтобы прочесть по лицу, что творилось у мужчины внутри. Потом тихо, но чётко сказал:

— С вашего позволения… её я оставлю.

Не спрашивая, а уведомляя, он убрал карточку в глубину ящика и закрыл его с тихим щелчком. Выдохнул.

— Всё, что есть. Черновики, запросы, старые адреса, бухгалтерские бумаги. Контакты в Воронежской губернии, что проверялись. И... отказ Петра от наследства. Анна знает, что он жив, в Польше. Но само письмо… не передавайте. Растревожит только.

Володя забрал папку с подшивкой.

— Молчание в обмен на молчание.

Они вышли, дверь закрылась, оставив в кабинете Берга. Он был спокоен и даже ощущал что-то вроде облегчения, словно с него сняли груз, который он очень долго на себе нёс и только сейчас понял, какова была ноша.

Петроградский ветер ударил в лицо сырой, отрезвляющей пощёчиной. С Невы тянуло мокрым снегом. Володя глубоко, жадно вдохнул, словно вынырнул с глубины.

— Ты его уничтожил, — выдохнул он. — Я думал, он начнёт крутить параграфами, вызовет охрану, но ты... Ты пережевал его, Юра, как сухарь с голоду.

Володя глянул на друга. Спичка у того сломалась в дрожащих пальцах — только сейчас напряжение начало отпускать, сменяясь ознобом. Юра наконец закурил.

— Мы уничтожили. Твой надрез был точнее. «Новая жизнь с вами»...

У тротуара под тусклым фонарём, стояла пролётка. Лошадь, укрытая попоной, переступала с ноги на ногу, фыркая в торбу с овсом. На козлах, подняв воротник тулупа, дремал парень в кепке — Алексей, помощник Сергея. Сам Сергей стоял рядом, похлопывая лошадь по шее. Заметив вышедших, он шагнул навстречу.

— Ну что, как прошло? — коротко спросил Сергей, цепко глядя на них.

— Владимир Ершов, — представился Володя и пожал протянутую руку, коротко и уверенно.

— Володь, это Сергей. Тот самый, о котором я тебе рассказывал. А прошло всё непросто, но весьма... — Юра хотел сказать «неоднозначно», но Володя договорил за него:

— Но результативно. Сломан, — пояснил он и кивнул на Юрин планшет. — Отдал папку с архивом и «могилу» в Воронеже, точку, где след оборвался в семнадцатом.

— И ещё, Серёж… — Юра немного помедлил, одна мысль записалась в картотеку памяти, и её надо было озвучить, — есть одно но. Мари сбежала от отца в шестнадцатом, с их общим ребёнком. Ребёнок — номинальный наследник. Но искали их до этого самого лета.

Повисла небольшая пауза, Юра затянулся, прежде чем продолжить. Сергей не задавал вопросов, он помнил ещё с фронта, что значила для Юры эта девушка. Тремор больной руки выдавал запоздавшие нервы. «Но даже в таких событиях, всё же хорошо, когда есть, кого искать», — подумалось Сержу.

— Шесть месяцев на вступление в наследство уже прошли. По законам Советов, если опека не переоформлена, мальчик юридически «висит в воздухе». А имущество бесхозное. Должен быть документ, а если его нет, то этому должно быть объяснение. Берг — не дурак.

— Зада-а-а-ача… У нас будет вилка, господа. — Сергей хмыкнул. — Берг искал по бумагам. А я, пока вы там беседовали, «почтальона» вашего тряхнул. Сеньку.

— И? — Володя подобрался.

— Птица говорливая, если знать, за какие перья дёргать. В общем, запел он. И вспомнил одну деталь, про которую Бергу не докладывал. Побоялся тогда, что шкуру спустят за ротозейство. Я спросил, кто к дому Ершовых шастал, пока барин отсутствовал. Сенька говорит, была одна. Дама. Сначала гостила, как вы отбыли, но барин её быстро сплавил. Строгая, стриженая, как мужик. Скандалила у ворот. Потом долго её не было ни видно, ни слышно.

— Тётка! — Володя хлопнул себя по лбу. — Лидия Петровна! Сестра матери!

— Точно. Сенька вспомнил, что Александр Петрович приказал её на порог не пускать. Но она, баба ушлая, приезжала ещё два раза, правда, много позже, в именье, и уже смирная. Крайний раз сказала: «Раз племянница больна и видеть никого не хочет, передайте ей хоть гостинцев». И сунула Сеньке коробку со сладостями. Сенька, дурак, и передал. Думал, конфеты. — Сергей прищурился. — А через три дня Мари исчезла. Вместе с ребёнком. Сенька потом локти кусал, когда догадался, что в «гостинцах» не только сахар был.

— Деньги, — понял Юра. — И план побега.

— Сенька говорит, что она в Гатчину ехала, как раз переезжала к двоюродной племяннице и проездом решила проведать Мари. Всё пыталась новый адрес ей передать: Гатчина, Соборная, дом вдовы.

— Едем? — спросила Юра.

— Так-то да. Но вилка в том, что Берг через час-другой начнёт метаться: писать, телеграфировать, звонить, куда не надо, — ответил Сергей. — Значит, куй железо, пока горячо. Вы с Лидией Петровной поговорите сразу. Лёха за это время вокруг неё воздух прощупает, он сметливый. Так у нас от вилки — один удар, четыре дырки. — Сергей хмыкнул, подкрутив ус. — А я к Бергу вернусь.

— Мы с тёткой разберёмся, — с некоторым сомнением сказал Володя. — Меня она вспомнит. Это у отца с ней отношения не сложились, общаться мы поэтому перестали. При этом к нам с Мари она всегда относилась хорошо. Но она женщина жёсткая.

— Я больше скажу, — добавил Сергей уже суше. — Сенька сказал, что Берг её осаживал все эти годы. Письма были, телеграмма от её поверенного тоже. Что-то вроде: «Ваши угрозы вам же тем же самым по тому же месту». Таких либо ломают, либо они знают такую тайну, что её страшнее смерти хранить. И, судя по тону, её не сломали. Барыня, ясное дело, с копьём. И сидит на своей тайне, как на пороховой бочке.

— Справки вокруг неё навести тебе было бы сподручнее, — заметил Юра прямо.

— Лёха справится, — отрезал Сергей. — А мне Берга нельзя отпускать. Пока горячий, из него ещё можно тянуть нитки.

Он хищно улыбнулся, поправляя кобуру под курткой.

— У нас с ним будет долгий вечер при свечах. Я ему каждую бумажку из папки вспомню. — Сергей протянул руку. — Поезжайте. Лёха, головой отвечаешь. Доставишь Юру с Владимиром, подождёшь, привезёшь обратно. И по Лиде ты понял, да? Если что не успеется, найдёшь языков за монету. С собой достаточно?

— Обижаешь, шеф, всё по штатке и с собой, — открыто улыбнулся парнишка.

Юра отметил про себя, как тот изменился. В нём не осталось ничего от щуплого клерка в пенсне, коим тот предстал перед Юрой вечером в конторе Сергея. Этот задорный взгляд был одновременно и озорным, и пронзительным, метким, а его улыбка чем-то напоминала Сергея. Почему-то от этого наблюдения на душе стало спокойнее.

— В пролётку, господа, — сказал Алексей. — Ехать нам прилично. Чтоб обернуться быстрее, не будем медлить.

12. Гатчина

Через пять минут пролётка уже выезжала на пустынный, залитый серым светом проспект. Недавно прошёл дождь, и колёса хлюпали по чёрной, блестящей от влаги брусчатке, брызги летели во все стороны. Алексей, примостившийся рядом с кучером на облучке, а не в грязном кузове, изредка покрикивал на лошадь — небольшую, мышастую клячу с проседью на холке, которая, казалось, знала дорогу лучше людей. Высокие колёса с голыми железными ободами с рокотом и лязгом выхватывали из грязи комья холодной жижи. Пролётка была неновой: облупившийся плетёный кузов, скрипучие рессоры, сырые сиденья, пахнущие лошадиным потом и старым деревом. Но она была быстрой. Юра, втиснутый в узкое сиденье, чувствовал, как каждое жёсткое подбрасывание отдаётся застарелой болью в спине, но это была цена скорости, того, что через три-четыре часа они уже будут в Гатчине. Володя, закутавшись глубже в шинель, смотрел прямо перед собой, но взгляд его был пустым и острым одновременно. Он уже мысленно проигрывал предстоящий разговор, искал слабые места, подбирал слова.