Любовь ощущалась именно так (ЛП), стр. 83

Дверь открывается и закрывается позади меня. Кеды Роба ступают по земле длинными шагами, прежде чем он появляется рядом со мной.

— Нам пора.

Бо вздыхает, поднимая пренебрежительную руку.

— Роб, мы ещё говорим. Так что если ты можешь просто…

Роб опускает ладонь.

— Хватит, чувак. Отвали.

Моя голова дёргается назад, и впервые я вижу Роба не как ребёнка, а как взрослого, возвышающегося надо мной и Бо со сжатыми кулаками и напряжённой челюстью.

Бо смотрит на меня. Мои глаза щиплет, но я не позволяю ни одной слезе упасть.

— Я заблокировала тебя не просто так, — говорю я. — Никогда больше не говори со мной.

Мы с Робом разворачиваемся и идём к работающей машине Финча. Водительское окно опускается, и Финч выглядывает.

— Можешь отогнать свою машину, Бо? Мне нужно закрыть ворота, и я не хочу, чтобы ты здесь оставался. Спасибо!

Нахмурившись, Бо разворачивается на каблуках и идёт обратно к своей тонированной машине. Дверь захлопывается с громким стуком, от которого трескается часть стекла. И после того, как водитель Бо выезжает с подъездной дорожки и уезжает, мы наконец отправляемся.

Когда мы вливаемся в бесконечные лос-анджелесские пробки, я сижу и надеюсь, что мы успеем на концерт, чтобы поговорить с Гриффином.

Если мы не успеем, я не знаю, что буду делать.

Глава 43

Здравствуй, Лос-Анджелес

Гриффин

Я за кулисами открытого амфитеатра, и гул пяти тысяч человек доносится до того места, где я сижу. Ассистенты снуют туда-сюда, настраивая инструменты и устанавливая микрофоны. Я наблюдаю сквозь дымку, прислонившись к чёрной кирпичной стене, глядя на пианино в центре сцены.

Джимми подходит с руками в карманах брюк. Он тяжело выдыхает.

— Она не пришла, да?

Я наклоняюсь вперёд, опираясь предплечьями на колени, сцепляя руки и качая головой.

— Нет, — отвечаю я.

Джимми проводит языком по зубам и вздыхает.

— Мне жаль, большой босс.

Это последняя остановка нашего тура, прежде чем мы сделаем перерыв на пару месяцев, дадим несколько интервью, а затем снова отправимся в тур, чтобы продвигать новый альбом. Я не знаю, на что надеялся сегодня вечером. Может, что Беверли отпразднует с нами после. Может, что после трёх месяцев разлуки я смогу увидеть её хотя бы на несколько часов. Может, поговорить с ней. Сказать ей, что всё было ошибкой. Посмотреть, куда нас это приведёт.

Я люблю тебя.

Я понимаю, конечно.

Мы сложны.

Я сложен.

Кто захочет быть с человеком, который постоянно в разъездах?

Дом, По и Ройс проходят через служебный вход. По держит в ладони маленькую корзинку с картошкой фри.

— Последняя картошка фри в туре, и, честно, я немного разочарован, — говорит он, хватая горсть и запихивая в рот, а затем спрашивает с набитыми щеками: — Гриффин? Хочешь?

Я выдаю кривую улыбку — ту же, которую дарил на каждой площадке, потому что это уже традиция, — и качаю головой. Сыр вредит голосовым связкам, поэтому я не ем это перед двухчасовым пением. По, с другой стороны, плевать на свой голос.

— Как хочешь, — говорит По с пожиманием плеч.

Я фыркаю от смеха. Я буду скучать по нашим маленьким дорожным традициям. Уверен, он придумает что-то новое к следующему туру, но думать о том, что будет после сегодняшнего вечера, кажется невозможным.

Ройс отталкивает картошку, когда По предлагает ему следующему.

— Перестань, чувак. Прочитай комнату.

— Что? — По смотрит на меня, затем его лицо вытягивается. — О, чёрт. — Он отставляет картошку и стряхивает хрустящие крошки с пальцев. — Девушка с куклой не пришла.

— Всё в порядке, — лгу я. — Значит, я могу быстрее попасть домой к Аве. Уверен, Нэнси будет рада вернуть себе вечер.

Дом стонет.

— Не пугай меня так.

Я усмехаюсь. Уверен, что его дочь-подросток, разгуливающая по Лос-Анджелесу в пятницу вечером, не была его представлением о спокойном возвращении домой.

Челюсть По отвисает.

— Подожди-подожди-подожди, ты не пойдёшь с нами после? Это конец тура. Мы должны пойти.

Ройс смеётся.

— Хватит с него давления!

— Это традиция! — ноет По.

— Ну, хватит с традиций тогда.

Дом, молча сидящий напротив меня, пока По и Ройс продолжают спорить, наклоняется вперёд на предплечьях, пристально глядя на меня.

— Ты в порядке? — спрашивает он.

Я сажусь, выпрямляя спину и скрещивая руки на груди.

— Я буду в порядке.

Может, если сказать это достаточно раз, это станет правдой.

Снаружи меня ждёт огромная толпа фанатов, иногда скандирующих моё имя, с телефонами наготове и заученными текстами. Это тяжёлый груз славы, который женщина, предпочитающая исчезать среди перьев и фетра, никогда бы не захотела. Я не виню её за то, что она не пришла. Ни капли.

— Тебе пойдёт на пользу отдохнуть, — говорит Джимми, хлопая меня по плечу и тряся. — Накопишь энергию к следующему туру, а?

Я крепче сжимаю скрещенные руки.

— Он не ошибается, — вставляет Ройс. — Может, возьми небольшой отпуск между турами.

По ухмыляется.

— Не волнуйся, я уже составляю список мест, которые мы можем посетить.

— Дай ему отдохнуть одному, — добавляет Ройс, шлёпая По по голове. — Господи, чувак.

Я встаю и иду к углу стола, где стоит открытый чехол для гитары. Внутри — сет-лист и вырванные листы из блокнотов — идеи, тексты и несколько игр в крестики-нолики из тура. В углу — красная машинка Авы и наклейка «Птиц на районе» со съёмок. Я закрываю чехол и защёлкиваю замок.

— Может, ты прав, — говорю я. — Может, отпуск был бы хорош.

Дом косится на чехол, но не комментирует. Я рад, что не комментирует.

Мне нужно будет время, чтобы отдохнуть, пока есть возможность. У меня не будет времени думать, когда я снова вернусь в круговорот интервью.

Сценический свет наконец гаснет. Толпа взрывается криками и воплями, когда нам вручают мониторы. По, Ройс и Дом выходят первыми, чтобы занять места у своих инструментов. Волнение почти оглушительное, но в тот момент, когда я вставляю оба наушника, звук стихает до приглушённого. Я вдыхаю и выдыхаю.

Рука касается моего плеча — ассистент выводит меня на сцену. Медленно я прохожу к пианино. Слышны далёкие крики. Это просто белый шум, но я чувствую предвкушение, пульсирующее в толпе.

Я сажусь на деревянную банкетку и наклоняю пальцы над клавишами. Когда я нажимаю одну клавишу, приглушённые крики раздаются снова. Глухой гул волнения за пределами наушников.

Это ничто по сравнению с тем, чтобы сидеть за пианино в Элк-Гроув. Даже пять тысяч человек не сравнится с ощущением моего бедра, касающегося бедра Беверли. Ничто не сравнится с её сияющей улыбкой. Ничто не звучит лучше, чем фальшивые ноты, которые она пела в нашем ужасном дуэте.

Я наклоняюсь к микрофону, установленному на пианино.

«Здравствуй, Лос-Анджелес».

Но слова теряются на моих губах.

«Hola, Мадрид.

Ciao, Mилан.

Bonjour, Париж».

Снова и снова. Это одно и то же приветствие каждый раз.

«Здравствуй, город».

На этот раз я не в этом. Моя душа всё ещё с ней, там, на съёмках вчера. Может, она всегда будет там. Поэтому я бормочу в микрофон голосом, который даже мне кажется далёким.

— Эта — для неё, — объявляю я.

Я смотрю за пределы софитов, перефокусируясь на размытой массе тел и крошечных огоньках от камер или фонариков, сияющих в ответ. Но внезапно они все начинают расступаться, будто кто-то прокладывает неровную линию через толпу. Каждая сторона расходится, как косяки рыб, расступаясь, как Красное море, перед одним человеком. Этот человек направляется к сцене.

Моё сердце бьётся у самого горла. Мои пальцы теперь не могут лечь на клавиши.

Среди пяти тысяч человек я вижу её.

Я узнал бы эту зеленоглазую женщину где угодно.